Сентябрь 2 2017

Пластилиновая голова

Длилась эта история пять лет, а развязка произошла за пять минут — ну или за сколько можно убить восьмилетнего ребенка. Поначалу никто даже не додумался связать это убийство с чередой пропавших без вести, даром что все это развернулось в стенах одного и того же заведения.

Заведение, к слову, то еще местечко было. Детский дом номер хрен-вспомню-какой, приткнувшийся где-то в глубинке Тюменской области, со слащавым названием «Гнездышко», «Ласточка» или как-то так. Но не простой детский дом, а особый, для особых детей. «С врожденными физическими и физиологическими отклонениями», если выражаться культурно. А если по-простому — для уродцев.

Продавцов «белого счастья» (да и покупателей) на тамошних просторах хватало. Временами наркоманки рожали что-то вообще мало похожее на человеческих младенцев. Горбуны, карлики, имбецилы, дауны, ДЦП-шники, а бывали кадры и поплачевнее.

Такие новорожденные обычно протягивали не больше нескольких часов. Можно считать их счастливчиками. Потому что жизнеспособные были обречены влачить жалкое существование во всех смыслах. Для этих несчастных и был открыт специальный детский дом. Лично я побывал там два раза. Второй раз пошел через силу, а третий раз не пойду ни за что на свете — особенно после того, что услышал.

Заведение бедное, ободранное, от воспитателей пышет цинизмом и озлобленностью, в коридорах пахнет прокисшей кашей. А еще дети, ползающие по коридорам или колесящие на инвалидных креслах. Точнее не дети, а что-то на них похожее. Многие из них даже разговаривать толком не умели и издавали какие-то гортанно-мычащие звуки. Половина таких детей рождается не только с физическими, но и с психическими отклонениями, так что саундтреком детдома были беспричинные крики, вой, рыдания, истерический смех, неразборчивое бормотание и ругань воспитателей. Милая обстановочка, правда?

Вот в начале девяностых к нам на стол и легло дело об этом доме. Началось все с того, что в этом чудесном заведении стали пропадать люди. Пропадали дети — но это как раз мало кого волновало. Какое отделение будет тратить время и силы на уродца, от которого и детдом, и родные только рады избавиться? Владельцы дома давали на лапу кому надо, и истории с пропадающими детьми заминали.

Заколыхалось все, когда пропали две молодые воспитательницы. Причем без следа и при одинаковых обстоятельствах. Утром ушли на работу, вечером домой не вернулись. Обе девушки в день исчезновения в детском доме не появлялись. То есть получалось, что они пропали по дороге из дома на работу.

Наше отделение прошерстило маршрут обеих. Ни у одной на пути не было подвалов, темных переулков, каких-то заброшенных домов или других подозрительных мест. Не нашли ни их вещей, ни одной улики, вообще никаких зацепок. Несколько людей видели воспитательниц, идущих на работу, незадолго до их исчезновения. По их словам — ничего странного в поведении и внешности воспитательниц не было. Так и не удалось хоть мало-мальски прояснить ситуацию.

Скоро это дело засунули в долгий ящик вместе с кучей других «без вести пропавших» и забыли. Некоторые из наших все-таки продолжали морщить лбы в недоумении. Видели же воспитательниц, идущих утром на работу — как, скажите, две взрослые женщины ухитрились исчезнуть посреди бела дня, да не в каком-нибудь безлюдном месте, а на глазах у всего района?

Не прошло и недели, как детдом снова «порадовал» окрестности слухами о зловещем событии. Еще одну из нянечек забрали в упячку. По-серьезному так забрали, с концами. Все, что докатилось до милиции из сплетен — последняя стадия шизофрении, галлюцинации, голоса, и так далее. Самые умные задумались над связью между пропажей воспитательниц и внезапным сумасшествием их коллеги, но дальше думалки дело не пошло. Пациентка была пожилая, выпивающая, мало ли как она себе успела мозги попортить.

Этим все вовсе не заканчивается. Наоборот, только начинается. Люди продолжали пропадать. И дети, и воспитатели. Сколько пропало детей — никто не считал. А персонал пропадал с завидной регулярностью. В год стабильно исчезал один, иногда двое человек. За пять лет, не считая первых двух воспитательниц, исчезло без следа семеро человек, работающих в этом доме. Среди них была повариха, учительница по рисованию, еще кто-то там, не помню уже.

Вы, наверное, удивитесь, что за столь долгое время дом не закрыли, не поставили в него охрану, не записали каждого работающего там в подозреваемые? Было это все. И все гладко. Никаких убийц, маньяков, тайных посетителей среди обитателей этого дома не обнаружили. Так же, как и кладбища на заднем дворе или подземной лаборатории. Да, бывали немотивированные побои и другие проявления жестокости со стороны персонала по отношению к детям, но это никого не волновало. Побои явно никак не были связаны с исчезновениями.

Пропавших пытались разыскать. Ни один не был найден. Зацепка всего одна — все они пропадали по дороге в детдом. Или наоборот, не возвращались вечером с работы.

Оставалось только руками разводить. По всей логике трупы пропавших должны были покоиться где-то в подвале детского дома, но нет. Никаких трупов там не было.

И вот так продолжалось пять лет.

А затем наступила развязка.

Хмурым утром рабочего дня выдернули нас зарегистрировать убийство. И как вы думаете, где? Правильно, в этом самом благословенном детдоме. Убийца — местная уборщица, женщина в возрасте около 60-ти лет. Жертва — один из воспитанников дома, мальчик примерно восьми-десяти лет. Орудие убийства — садовая лопата, длиной около двух метров и килограмм пять весом. Место преступления — кладовка для рабочих инструментов.

Я там не бывал (и слава богу), но очевидцы рассказывали, что мальчишкин труп словно из мясорубки вытащили. Простой садовой лопатой из человека можно сделать настоящее месиво. На грохот и крики прибежала дежурная врач, которая потом и вызвала милицию. Когда она вошла, мальчик уже был превращен в груду мяса, а уборщица сидела рядом и плакала.

Позже выяснилось, что за день до убийства пропал ее муж, работавший сторожем в детском доме.

Наверное, вы сейчас подумаете, что уборщица оказалась тайным маньяком, орудующим в детдоме все это время. Следаки тоже так решили. Все, что смогли на нее повесить — повесили. Причиной назвали психическое расстройство. После допроса диагноз сам напрашивался.

Поначалу убийца еле выдавливала из себя слова. Зато как спросили о мотивах, она аж вздыбилась вся. Такую ересь несла, уши вяли. Дескать, не ребенка я убила, а дьявола, под маской невинности скрывающегося, ну и все в этом духе. Только напоследок выдала любопытную фразу: «Глупые вы все, слепые, я людей спасла, никто больше не исчезнет!». Но в общем потоке бреда эту фразу почти никто не заметил.

Наши покачали головами и выписали безвозвратную путевку в дурдом. Казалось бы, на этом можно и успокоиться… но двое человек не успокоились.

Это были следователь Степан (одна из пропавших воспитательниц была подругой его жены, так что он имел свои резоны) и криминальный психиатр Вадим Рудольфович.

Настоящих серийных убийц Вадим Рудольфович перевидал немало и никак не мог причислить к ним уборщицу. Нет, он не собирался снимать обвинения в убийстве мальчика. Но что эта бабушка могла порешить еще семерых взрослых человек и два десятка детей, а потом так ловко спрятать трупы, что их до сих пор не нашли — в это слабо верилось. Да и вся история продолжала пестрить «белыми пятнами».

Существует ли на самом деле связь между убийством и исчезновениями? Что об этом известно остальным работникам детдома? Есть ли надежда, что пропавшие люди еще живы? Все эти вопросы привели Степана и Вадима Рудольфовича к порогу детдома.

Расспрашивать дирекцию и управляющих не было никакого смысла. Вершки делали все, что бы выставить свое заведение «чистеньким» (насколько, конечно, это было теперь возможно). Поэтому следователи отправились к персоналу, охочему до слухов и сплетен — поварам, уборщицам, нянечкам, медсестрам. Расспрашивали как бы невзначай, прикидываясь парой любопытных зевак, а не представителями закона. Разумеется, каждый пересказывал события по-своему, но при этом они вполне логично складывались в цельную историю.

Когда мозаика была собрана воедино, у Степана и Вадима Рудольфовича мгновенно пропало желание продолжать расследование. Более того — оба они вскоре покинули родной город.

Навсегда.

Убитого мальчика звали Андрей. Среди всех детей-уродцев он был на особом положении. Андрей родился с синдромом Тричера-Коллинза.

Вам это ни о чем не говорит? Загуглите фотки, сразу все поймете. Впрочем, в далекие 90-е российская глухомань об этой болезни тоже слыхом не слыхивала. Если вкратце — эта болезнь вызывает чудовищные деформации лица. Чудовищные в прямом смысле слова, потому что жертвы этого синдрома действительно похожи на чудовищ. Без содрогания на них смотреть трудно, без отвращения — невозможно.

Андрей попал в детдом в возрасте четырех-пяти лет. Жизнь у него была несладкой. Даже местные дети шарахались от него с почти религиозным ужасом. Нос у Андрея съехал к верхней челюсти и ноздри практически срослись с зубами, скулы и подбородок были вдавлены внутрь, а широко расставленные глаза сильно выдавались из глазниц. Андрей не мог до конца закрыть веки, из-за чего глаза у него постоянно слезились и гноились. Разговаривать ему было трудно, что лишь усугубляло его плачевное положение в социуме. Одна молодая и неопытная нянечка упала в обморок, увидев Андрея.

При такой жуткой внешности, характер у Андрея был мирный, тихий. Он никогда ни с кем не дрался, плакал редко, в постель не писался и вообще доставлял мало проблем. Больше всего Андрею нравилось сидеть в углу и возиться с кубиками, сооружая из них всякие конструкции. Послушность Андрея сыграла ему на руку. У персонала хватало проблем с буйными детишками, поэтому покладистых здесь всегда ценили. Воспитатели начали привыкать к внешности Андрея и проявлять к нему все больше снисходительности, а потом даже симпатию.

При ближайшем рассмотрении Андрей оказался не только послушным, но и способным ребенком. У него не заладились отношения с математикой, русским и другими школьными предметами, но зато он питал особую нежность к восковым мелкам и листкам бумаги. Будь он нормальным ребенком из хорошей семьи, его талант уже давно бы оттачивали в кружке юных художников, но увы. Пока ему приходилось удовлетворять свои творческие потребности в полном одиночестве.

Особенно возилась с ним Лиза, та самая воспитательница, которая упала в обморок. Наверняка ей было стыдно за свою реакцию. Она покупала ему альбомы для рисования, один раз даже подарила упаковку цветных фломастеров (которые, впрочем, у Андрея скоро отобрали уродцы посильнее и постарше). Учительница труда и рисования тоже относилась к нему благосклонно и часто баловала разрешением воспользоваться школьной акварелью.

А вот с детьми дела обстояли хуже. Андрей был обречен быть чужим даже среди таких же, как он. Маленькие дети устраивали рев при виде его лица, а старшие ребята часто избивали мальчика без всякой причины. Однажды ночью его чуть не задушили подушкой. В столовую его попросту не пропускали. Ел Андрей крайне неприглядно. Он громко сопел искривленными ноздрями, пускал слюну и ронял куски еды изо рта. Нет, дело не в плохом воспитании, просто его верхняя челюсть была сильно деформирована и жевать ею было непросто. Многих ребят бесила одна мысль о том, что им придется смотреть на такое зрелище во время обеда.

Но тут Андрея снова выручил персонал — сердобольная повариха разрешила ему есть на кухне.

Она-то первой и услышала от Андрея странное заявление. «Я тебя съем», — сказал он поварихе, отдавая пустую тарелку. Та лишь пошутила в ответ: «Зачем меня-то есть, я старая уже, невкусная. Давай лучше добавки положу». Андрей отказался от добавки и затем самыми простыми словами поблагодарил повариху, без всяких заявлений типа «я тебя съем».

Очень скоро детдомовцы заметили, что У Андрея фраза «я тебя съем» является синонимом фраз «я тебя люблю» или «ты мне нравишься». Да и вообще выражением глубокой симпатии к человеку.

Да, однажды у Андрея появился повод повторять эту фразу много и часто.

Однажды в детдом завезли несколько больших коробок пластилина. И тут Андрей проявил настоящий талант. Первым же делом он слепил небольшую голову из пластилина. Голова получилась не слишком умело, но красочно. У нее были большие голубые глаза, красный клоунский нос и зубастая улыбка. Учительница рисования спросила у Андрея, кто это. Он ответил: «Это я. Это моя вторая голова. Если бы у меня была нормальная голова, меня бы все любили. Я бы хотел себе такую голову, хорошую».

Учительница была тронута этим выражением детской тоски и одиночества, а дети удивленно рассматривали Андреево произведение. Немедленно на юного скульптора посыпались заказы — одногруппники кинулись просить его слепить птичку, жирафа, черепашку-ниндзя и еще бог знает кого. Андрей ваял фигурки одну за другой, а «заказчики» восхищенно вертели их в руках.

Завоевать детскую симпатию настолько же сложно, насколько и просто. Несколько подарков в виде пластилиновых фигурок решили судьбу мальчика.

С этих пор все изменилось, словно Андрей и в самом деле приобрел нормальное лицо. (Или, как он сам говорил — «голову»). Конечно, от старших ему все еще доставалось. Зато одногруппники больше не обижали Андрея. Теперь он был для них не просто страшнорожим мальчуганом, а умелым скульптором, способным в любой момент сотворить любую игрушку (пусть даже недолговечную). Более того — некоторые даже пытались с ним подружиться.

Мальчик был счастлив от такого внимания и щедро повторял свое «я тебя съем» направо-налево. Над этой фразочкой шутили, но никто не придавал ей большого значения. В конце концов, дети и не такое выдают, и эта фраза была далеко не рекордной по странности.

Жизнь Андрея налаживалась.

А потом пропали две воспитательницы. Это были Лиза и Настя. Обе они проявляли к Андрею больше внимания, чем остальные, но тогда об этом никто не вспомнил. Менты допрашивали их коллег, директора, охрану, но уж никак не малолетнего уродца. Да и кто бы мог додуматься до такого?

Прошла где-то неделя с тех пор, как девушек объявили в розыск. Еще не улеглась шумиха по поводу их исчезновения, как детдом снова встал на уши. Во время «тихого часа» примчалась к администраторше одна из пожилых нянечек, Вера Григорьевна. Хотя «примчалась» не то слово — приковыляла в полуобморочном состоянии, хватаясь за сердце. На все вопросы Вера Григорьевна выдавала лишь: «Господи, помилуй» и «Увольняюсь отсюда, увольняюсь». Ее отвели на кухню, где отпоили валокордином и крепким чаем с коньяком. Слегка успокоившись, Вера Григорьевна рассказала, что случилось.

Она просто присматривала за детьми во время тихого часа. Почувствовала, как выпитый за обедом чай просится наружу и пошла в уборную. Когда она возвращалась обратно, то услышала тихие стоны из класса, где проходили уроки труда и рисования. Странные стоны, очень приглушенные, словно стонали из-под груды подушек. Озадаченная женщина заглянула в класс — вроде никого. Но все равно пошла на звук, вдруг дите какое под партой спряталось и сидит, плачет. Зашла она в класс, прислушалась, и чем дальше шла, тем яснее звук становился. Вроде шел из шкафа, на полочках которого стояли разные детские поделки, сделанные на уроках творчества. Там же стояла и пластилиновая голова Андрюши. Получалось, как в игре «горячо-холодно» — на этом месте четкость и громкость стонов отчетливо сообщили ей, что «горячо». Так она стояла и слушала стоны, а как прислушалась повнимательней, так с визгом отпрыгнула, перекрестилась и выбежала из класса.

Ей удалось-таки заметить источник звука. Стонала пластилиновая голова.

Та самая голова, которую слепил Андрюша. Стояла себе на полочке, а от нее шел тихий плач. Администраторша с поварихой выслушали это все и только руками развели. Как уже говорилось, Вера Григорьевна страдала легким алкоголизмом, и всерьез ее рассказ никто не воспринял. Отправили домой, отрезвляться да высыпаться. Ну а на следующий день она на работу не явилась. И на послеследующий тоже. Домашний телефон молчал.

Рассерженная администраторша отправилась к ней домой, готовая всыпать по первое число за прогулы, но дверь открыла не Вера Григорьевна, а ее взрослый сын. При виде парня гнев администраторши как рукой сняло — настолько уставшим и замученным он выглядел. Сын сообщил админше, что Веру Григорьевну она может здесь не искать, потому как минувшей ночью ее увезли в местную психушку.

Сынулька был не слишком расположен к общению и не рассказал, из-за чего его мать забрали дяди в голубых халатах, но администраторша потом дрожащим шепотом рассказывала, что вся квартирка была разгромлена и перевернута вверх дном. Видать, Вере Григорьевне светило отделение для буйных…

Минуло какое-то количество времени с этих печальных событий. Было в них что-то неприятное и зловещее, что усугубило и без того мрачную атмосферу детдома. Несколько сотрудников уволились без внятных объяснений, а на плечи оставшихся легло в несколько раз больше работы. Учителя и воспитатели ходили уставшие, злые, дети постоянно ревели и болели.

Но даже в такой обстановке еще находились люди сочувствующие. Среди таковых был старший врач, мужчина преклонных лет с тяжелым прошлым и добрым сердцем. Ему бы посвятить отдельную историю, но она получится слишком долгой, да и речь не о том. Достаточно будет упомянуть, что он не имел возможности видеться с собственным ребенком, а к чужим детям он относился с большой добротой. В детдоме его все любили — и работники, и воспитанники.

И вот осматривал он как-то одну безрукую девчушку, которая подхватила насморк.

Померил температуру, закапал в нос галазолина и сказал:

— Ну вот, починили тебе носик. Не ходи сегодня на уроки, иди выспись хорошенько, и все пройдет.

В ответ девчушка помолчала и шепотом спросила:

— Николай Васильевич, а можно, я в больничном крыле останусь? Я правда себя плохо чувствую…

— Зачем? — удивился Николай Васильевич. — Почему не хочешь в спальню вернуться?

— Там Андрей… — сказала девчушка и, не ответив, расплакалась.

— Что такое? Он тебя обижает? — встревожился врач.

— Он говорит, что съест меня, — проревела девочка.

— Да брось, он это всем говорит. Шутит просто…

— Нет, не шутит! — взвилась девочка, уже почти в истерике. — Не шутит! Все так думают, а он уже тетю Лизу и тетю Настю съел, теперь и меня съест!

Николай Васильевич насилу успокоил юную пациентку и отвел ее в спальню. Конечно, он принял эту историю за обычные детские страхи, но решил поговорить с Андреем — нечего запугивать своих одногруппниц.

О чем говорили Николай Васильевич и Андрей, никто не знает. Но закончился их разговор тем, что Николай Васильич убрал пластилиновую голову с полки. Заметив ее пропажу, Андрей ударился в рев и начал требовать вернуть ее обратно. Мальчик довел себя до такой истерики, что чуть не потерял сознание, но добродушный обычно Николай Васильевич упорно отказывался вернуть ему голову. Андрюша успокоился лишь тогда, когда учительница рисования выдала ему пачку пластилина для изготовления новой головы.

— Что ж вы творите, Николай Васильевич, — упрекнула она старшего врача. — Смотрите, до чего ребенка довели!

— А он до чего других доводит? — неожиданно вскипел Николай Васильич. — Его этой «головы» младшие детки боятся, потом приходят ко мне жаловаться. Пугает она их. Раз уж Андрею так нужна эта голова, пусть держит ее где-нибудь у себя, а не на видном месте.

Андрей не стал строить из себя обиженного художника, чье творение сняли с выставки. Он просто забрал голову к себе в комнату и поставил там на прикроватном столике.

А учительница по рисованию все никак не могла успокоиться. Возмущенная поведением главврача, она собиралась еще раз сделать ему выговор, да не успела.

Потому что Николай Васильевич пропал.

Пропал точно так же, как Лиза и Настя, совершенно непонятным образом. Вечером собрал все вещи, отправился домой. Запер кабинет, попрощался со сторожем (который, кстати, тоже потом пропал, если вы помните). Дома его так и не дождались.

Через пару дней нагрянула в детдом милиция, настроенная уже серьезнее, чем раньше. Три человека исчезли без следа за такой короткий срок, шутка ли!

Персонал ничего толком сказать не мог. Сами все были растеряны и напуганы.

Пока разбирались с Николаем Васильичем, всплыла еще одна пропажа. Безрукая девчушка, которую пугала пластилиновая голова, тоже исчезла…

А дальше понеслась. Не буду заново расписывать мороку с каждой новой пропажей, и так отчетов накатали на пару километров. Когда всплывало наименование этого детдома, у нас в отделении уже никто не удивлялся. Даже пошучивали мрачно — мол, гляди ж ты, постоянный клиент намечается.

Но вернемся к Степану и Вадиму Рудольфовичу.

После Николая Васильевича история начала расплываться. Сведения становились все более неясными, а эмоциональность рассказчиков зашкаливала. Междометий было больше, чем информации, как сказал Вадим Рудольфович. Численность называли разную, последовательность тем более. Труднее всего было понять, сколько же исчезло детей. Большинство их пропаж начальство списывало на побеги, которые в детдоме случались нередко. Единственное, в чем был уверен каждый — все пропавшие были так или иначе связаны с Андреем. Если ты с ним дружишь или враждуешь — ты обречен. «Пропадешь без вести» или «сбежишь», называйте, как угодно. Суть одна: больше тебя никто и никогда не увидит.

Об этом говорили неохотно. Рассказчики, похоже, сами не были уверены (или не хотели верить), что виновником всех исчезновений был несчастный ребенок с синдромом Тричера-Коллинза, покойный ныне Андрей.

Последний год жизни он уже не имел ни друзей, ни врагов. Андрей вызывал только страх. Что персонал, что воспитанники по возможности избегали общения с Андреем. О нем даже за глаза старались не говорить, словно его и вовсе не существовало.

Несколько рассказчиков вскользь упомянули, что у многих тогда зашевелились мысли об убийстве. Напрямую, конечно, об этом не говорили (особенно при Андрее) — но смерти ему желали все. Ненависть и жажда мести тут были ни при чем. Такие чувства могут возникнуть по отношению к людям, а Андрея больше не воспринимали, как человека. Для всех, кто знал его достаточно близко, он был воплощением некой жуткой, затаившейся опасности, непонятной и неведомой, но вызывающей ужас.

Именно этот ужас и мешал злоумышленникам совершить убийство. Видать, не атрофировался-таки у людей древний инстинкт, «шестое чувство», доставшееся нам в наследство от суеверных предков. Он подсказывал каждому из обитателей детдома — Андрея лучше не трогать. Будто то страшное, непостижимое нечто могло потерять все ограничения со смертью своего хозяина. Вырваться на волю и поглотить весь дом. Или даже весь мир.

В общем, концы трагической развязки практически затерялись среди разрозненных версий. Да и Степану с Вадимом это мутное дело уже поперек глотки стояло. Шансов узнать что-то о пропавших людях становилось все меньше. От нелепых сплетен уже тошнило. Хотелось сдаться.

Да вот не повезло нашим следакам выйти на ту врачиху, которая первой в кладовку прибежала. Она-то и пересказала им последние внятные слова уборщицы.

Пока ехала милиция, врачиха ее все выспрашивала, что же та «натворила» и зачем «зарубила Андюшку». Не прекращая плакать, уборщица ответила:

— Венечка-то мой (сторож детдома) позавчера домой не вернулся. Я поняла сразу, что уже и не вернется. Но продолжала надеяться — мало ли, выпил, загулял, бывало такое. А вчера по спальням убиралась и слышу вдруг Венечки голос! Звал он, понимаешь, звал, и жалобно так, у меня прямо сердце прихватило. Сама думаю, господи, откуда ж мне его слышать, черт повел что ли. Прислушиваюсь — а голос-то прямо из тумбочки! Ну той, что возле Андреевой кровати стоит. Ушам своим не верю, а голос все слышится. Я тумбочку открыла, вижу — голова эта проклятая стоит. Вся ссохлась уже, пылью облепилась. Вот из этой головы Веня и звал.

Плакал, просил выпустить его. А вслед за ним, господи помилуй, слышу Варвары Михайловны голос. Тоже плачет, стонет, кричит — выпустите, выпустите. А там и голос Николая Васильича услышала. И Лизы, и Настюши тоже… всех. Понимаешь, всех! Все оттуда кричали: «Пожалуйста, кто-нибудь, помогите, выпустите». Я простояла с минуту ровно каменная, а потом как брошусь вон из комнаты. Ночью все уснуть не могла. Только засыпать начинаю — голоса слышу, как они на помощь зовут, как стонут из головы этой. А сегодня утром Андрея увидела, вспомнила, как Венечка ему все конфеты таскал… и… не знаю. Поняла, что не надо ему жить. Пускай меня убийцей назовут, пускай посадят. Мне теперь все равно, меня саму будто бы убили. Все Венин голос слышу, все мерещится мне эта голова пластилиновая…

Вот так и закончилось расследование. Больше из детдома никто не пропадал — во всяком случае, бесследно. В конце 2000-х заведение закрыли.

А куда девалась пластилиновая голова после смерти Андрея, никто не знает…

Сентябрь 2 2017

Чугунная ванна

Дело было давно, в конце тысячелетия. У нас в старой квартире была чугунная ванна советских времён. Ванная комнатка была что-то около два на два метра, и чугуниевая ванна занимала половину помещения. Никаких декоративных отделок, пространство под ванной открыто для зрителей и пыли. Ничего особенного, такое можно наблюдать во многих домах нашей страны. Под ней долгие годы лежал всякий хлам типа плитки, тазиков с песком и ещё какие-то вещи непонятные.

С торцов было достаточно места, поэтому с ближнего к двери торца стоял кошачий лоток. У нас были коты. Домашние. Жирные комки меха. Когда старший умер, через год в доме появился котёнок. Назвали Чиж. Чёрный, с белыми ушами и хвостом. Котёнок обещался вырасти в годного пушистого кошака. Но пока он был мелкий, и приходилось всем вокруг него хлопотать.

У котёнка была проблема — он по нескольку дней не ходил в туалет, жалобно мяукал и ходил куда не надо. Мы его сажали, старались и лаской, и воспитательным тоном внушить ему, что нужно всё делать тут. Но ничего не помогало. Он жалобно мяукал, убегал, прятался по всей квартире, застревал там и гадил. Приходилось его доставать и убирать в самых неожиданных местах.

Был обычный день. Я сидел один дома. Котёнок бесился. Я краем глаза следил за ним. В какой-то момент я услышал тот жалобный плач, который он издаёт, когда он застревает где-нибудь в узком грязном тёмном месте — под шкафом, например. В этот раз была одна особенность — плач шёл из-под ванны.

Я заглянул под ванну. Там было довольно пыльно, лежал какой-то хлам, который не хотелось даже трогать, и понять сразу, где котёнок, не удавалось. Плач шёл из-за лотка. Я выставил его прочь, а сам аккуратно протиснулся под торец ванны и пошарил у стены рукой. Послышалось ещё более жалобное мяуканье и шуршание, удаляющееся прочь.

Забыл упомянуть, у ванны была ещё одна особенность: лет за двадцать до нас предыдущие хозяева сумели её расколоть. Чугунную ванну. Вдоль. Не знаю уж, как. Затем её просто сварили, почистили. Помимо прочего, ножки были попарно сварены толстыми листами, также приваренными. Эти листы закрывали обзор с торца. Аккуратно протиснувшись вперёд, я попытался заглянуть за лист железа с торца. Тут было не так пыльно, пыль сюда не долетала, но и света было мало. В темноте что-то шевельнулось, мяукнуло и отползло ещё дальше. Мне бы на этом успокоиться, но я сглупил, протиснулся ещё вперёд и потянул руку к нему. Мой торс был уже полностью под ванной. Я понял, что начал застревать.

Мяукающий комок убежал в дальний угол и спрятался там. А я попытался двинуться назад и понял, что какие-то железки упираются мне под рёбра. Откуда тут быть железкам?! Приступ пока ещё лёгкой паники сковал меня. Слегка пошевелившись, я понял, что любой рывок назад насадит меня на непонятную арматуру. Я был в ловушке.

Паника усиливалась. Я попытался вращаться, сменить позу. Всё бесполезно! Тут было слишком узко для таких действий. Мне впору было самому жалобно мяукать. В отличие от пушистого засранца, я не мог сам вылезти из такого узкого места. Здоровый двухметровый мужик застрял под ванной! Кретин. Я корил себя и соображал, что делать дальше.

Внезапно случился «толчок». Или не толчок, не знаю. Просто через тело прошло чувство, что всё вокруг пошатнулось. Создалось впечатление, что весь дом накренился в сторону стены за ванной. И в следующий момент я понял, что могу двигаться вперёд. Не знаю уж как, но я мог немного повернуться на бок и завернуть вперёд за опору; плечо проходило между боком ванны и стеной. Но я не мог сдвинуться назад. Ни на миллиметр. Это ужасало.

Минут десять я паниковал. Когда паника отступила, я вновь стал соображать, что делать и меня посетила безумная мысль: проползти дальше за ванной и вылезти с другой стороны. По идее раз уж я протиснулся здесь, то и там смог бы… Ну или по крайней мере окажусь в более выпрямленном состоянии лёжа за ванной. Придут родственники — то-то они удивятся!

Я стал протискиваться вперёд. Места было невероятно мало. Я не мог толком поворачивать голову, и всё, что видел — пол и пыль. Висок и плечо скреблись о шершавое дно ванной. Листы, скреплявшие ножки, закрывали обзор с торца. Вроде бы ничего существенного, но… В общем, когда я вытянулся до другого торца ванной и, не застряв, смог за него заглянуть (я тогда вначале обрадовался этому — там было больше места), то в следующий миг обнаружил ЕЩЁ ОДНУ СТЕНУ. Четвёртую. Я прополз три стены, прилегающие к чугунной ванне. И теперь тут была четвёртая стена. ПРИЛЕГАЮЩАЯ К ВАННЕ. Из-за железных пластин я не видел всей картины и не мог понять, когда, в какой момент свершилось это чудовищное преображение пространства.

Я паниковал. Я чувствовал, как разум покидает меня, сменяясь животным ужасом.

Что происходит? Где трубы? Где раковина? Где свет? Где я?!

По прошествии неопределённого времени буйство чувств сменилось ледяным спокойствием обречённости. Страх не исчез, но если раньше он сковывал меня, то сейчас был сам скован чувством нереальности.

Нужно было выбираться. Назад я по-прежнему не мог сдвинуться ни на миллиметр. Будто пространство позади сжималось неким невообразимым способом, упиралось в моё тело всеми своими поверхностями. Но всё ещё была возможность ползти вперёд. Снова завернув немного на бок, частично подогнув колени и поднапрягшись, я протиснулся между ванной и «чужой» (как я её про себя назвал) стеной. С этого ракурса я мог видеть пространство под ванной. И видел противоположную стену. Видно было довольно хорошо, хотя источник света определить было нереально. Просто какое-то фоновое свечение. Мои ноги были скрыты от меня железной пластиной. Ещё немного — и я вытянулся вдоль «чужой» стены.

Всё это время жалобное мяуканье не прекращалось. Оно исходило откуда-то… создавалось впечатление, что всегда из противоположного от меня угла.

Я продолжал движение вперёд.

Второй поворот — там, где должна была быть дверь, где должен был быть лоток, где я влез в этот кошмар. Я пролез в торцовую часть относительно спокойно, если не считать внутреннего чувства безумства ситуации. Места хватало, чтобы подтянуть ноги. Заглянув за следующий поворот, я не увидел ничего нового. Вроде бы здесь случился тот «толчок», но я уже нутром чувствовал, что теперь тут все стены «чужие». Посередине под ванной лежал «чужой» хлам. Хоть я и не обращал обычно внимания на это, но точно мог сказать, что стопок пыльных, поломанных электронных плат у нас не было. По крайней мере, это то, что я рассмотрел — я не мог вытянуть руку или ногу за пределы узкого пространства, в котором двигался. Также я по-прежнему не мог повернуть назад — ползти ногами вперёд не получалось, а места, чтобы развернуться, не было в принципе. Поэтому я продолжил ползти, вытянувшись вдоль шестой по счёту стены.

Это был безумный цикл. Я сделал второй круг, снова добравшись до места, где, если следовать привычной логике пространства, я начал свой путь. Посередине под ванной теперь валялись какие-то битые посудины, плёнки, тряпки.

После третьего возвращения к «началу» круга я понял, что жалобное мяуканье стало дальше… Да и на мяуканье оно уже было не столь похоже. Немного скрипучее, с металлическими нотками. Силы покидали меня, дышать было тяжело. Но мне ничего не оставалось, кроме продавливания себя вперёд.

После шестого или седьмого круга, когда я вновь добрался до «начальной» точки, я с радостью и ужасом не увидел стены за очередным поворотом. Но это была другая сторона ванной! В нашем доме с этой стороны за стеной должна быть лифтовая шахта. Я уже успел сильно ошалеть от ползания в таком идиотском месте, и мне было плевать, куда я попал.

Я вылез в это пространство. Было темно. Единственный свет шёл из-под ванной. Помещение по размерам было такое же, как наша ванная. Я встал и потянулся, хрустя всеми суставами. На какой-то миг испытал эйфорию, а потом чувства вновь обуяли меня — нужно было выбираться. Я протянул руку над ванной и коснулся стены, которая сейчас была там, где была середина моей обычной ванной. Стена на ощупь была шершавым мокрым бетоном. Я начал соображать, чем пробить её, когда из ванной снизу донеслось бульканье воды.

Я опустил глаза. Из мутной густой жижи в меня смотрели два огромных сиявших тусклым фиолетовым светом глаза. Из воды донеслось скрежещущее мяуканье.

Я подпрыгнул от неожиданности и ужаса и громко стукнулся головой о внезапно оказавшийся низким потолок. Гул наполнил помещение. Нечто в жиже с хлюпаньем отплыло к другому концу ванной и начало ещё более металлическим голосом ещё более жалобно поскуливать. Из-за стен начало доноситься гулкое скрипение и перестук.

Паника вернулась ко мне, а страх требовал лишь бежать. Куда? Единственный путь, какой мой воспалённый разум смог придумать — вниз, под ванну! Обратно! Я нырнул в тот лаз, из которого только что вылез, и стал протискиваться вперёд. Когда я лёг на бок и просунул руки вперёд, я вновь ощутил тот странный «толчок». Мир теперь наклонился в другую сторону, и, пожалуй, я был этому только рад. Теперь я полз на другом боку. Стены вновь стали повторяться, закрыв ванну со всех сторон. Я не останавливался, чтобы отдыхать или рассматривать мусор под ванной.

Пока я полз, мне казалось, что скрежещущие звуки преследуют меня, что вот-вот нечто схватит меня за ноги… Но, к счастью, никто не догнал меня, и я испытал колоссальное облегчение, когда за поворотом увидел кафельный пол моей ванной комнаты, освещённый ярким светом лампочек.

Выбравшись, я пошёл на балкон и курил там несколько часов. Я был покрыт невероятно толстым слоем пыли, шишка на голове болела, все суставы ныли, но мне было всё равно. К ванной я не подходил до вечера.

Когда пришли свои, я им ничего не сказал, только отшучивался на вопросы о том, где я выкопал столько пыли. Котёнок нашёлся: пока я был хрен знает где, он нагадил за сервантом и благополучно бесился на кровати. После этого случая лоток я переставил в туалет, и у котёнка уже не было проблем. У старшего (теперь) кота проблем не было никогда. А под ванну я напихал побольше мусора, чтобы никто не мог туда залезть или вылезти. Да и мыться в той ванной я старался пореже и с открытой настежь дверью. Вообще, я с тех пор остерегался закрытых пространств, оставлял окна открытыми, двери тоже. В новой квартире сделал стеклянный душ.

А сейчас, по прошествии времени, я думаю: то существо… оно мяукало как котёнок.

Оно заманивало котёнка. И когда туда залез я, я его напугал — оно не ожидало, что вместо маленького зверька к нему придёт большой человек.

Мне чертовски повезло, что оно не было готово к встрече с человеком.

Сентябрь 2 2017

Вопрос веры

Игорек был хорошим мальчиком. Учился на одни пятерки и всегда слушался своих родителей. Мама с папой не могли нарадоваться на свое чадо, а потому всегда приносили ему что-нибудь вкусное, сладкое, когда вечером возвращались с работы. Игорек сладкое любил, но своих родителей — еще больше. Они кормили его, одевали, заботились – ну как после этого их не слушаться?

В школу Игорек ходил рано утром, а папа по пути на работу всегда провожал его до самых дверей. Обратно мальчик добирался самостоятельно, чему был не очень рад, потому что немного побаивался увидеть все те ужасы, о которых ему регулярно рассказывали родные. По их словам, где-то по улице обязательно бродили бородатые маньяки, собаки, кровожадные автолюбители. Ничего подобного Игорек ни разу в своей жизни не видел, но очень доверял своим родителям. Ведь они уж точно плохого не посоветуют.

И вот потому Игорек старался добраться из школы до родной квартиры как можно быстрее. Он вжимал голову в плечи, опускал взгляд и быстро перебирал ногами по направлению к дому, стараясь не смотреть по сторонам и не привлекая к себе внимание. К счастью, никаких автодорог переходить Игорьку не приходилось, так что машин он мог не бояться. Но все равно боялся.

Этот переход для мальчика всегда был самым нелюбимым и нервным моментом в течение суток. По приходу домой, Игорек всегда облегченно вздыхал, брал на руки любимую трехцветную кошку Машку, гладил ее и звонил маме на работу. Мама всегда строго-настрого наказывала сыну связываться с ней по телефону сразу же, как только мальчик возвращался из школы. И если по каким-то причинам Игорек задерживался хоть на десять минут, то мама звонила домой сама, а уж если, не дай Бог, он не брал трубку, быстро набирала номер классной руководительницы Тамары Ивановны. Но до этого, к счастью, доходило очень редко.

После разговора с мамой Игорек принимался за уроки. Делал все, что было задано, учил наизусть следующий параграф учебника («про запас, потом легче будет», – как говорил папа), брал в руки любимую книжку про смешных маленьких хоббитов и читал до тех пор, пока не приходили с работы родители. И все в этой жизни, помимо небольшого каждодневного путешествия из школы до дома, мальчика полностью устраивало.

Но в любой жизни, даже если ты девятилетний счастливый мальчик, происходят перемены. Хорошие и не очень. А даже бывает так, что одни события, которые ты считаешь хорошими, плавно переходят в категорию «не очень». Или даже хуже. Перед началом второй четверти, когда Игорек отдыхал дома на каникулах, родители накопили достаточно денег, чтобы купить новую квартиру. Мама с папой уже давно хотели переехать поближе к школе, чтобы Игорьку не приходилось каждый день так много времени проводить на опасной улице. Мальчик в этом вопросе был с ними полностью согласен.

Квартира была большая, светлая и уютная. Дом, в котором она находилась, был уже не новым, но все еще вполне надежным. Родителей Игорька в новом месте жительства все устраивало, самого Игорька — тоже. А трехцветную кошку Машку — нет.

Следуя давней традиции, папа запустил кошку в квартиру первой. Вернее — хотел запустить, потому что животное наотрез отказалось даже лапой ступать на неизвестную территорию, грозно мяукало и шипело. А потом, когда кошкино терпение лопнуло, она даже сильно покусала папу, чего раньше за ней никогда не водилось. Традицию пришлось забыть.

Уже позже, когда в квартиру были занесены все вещи, Машка соизволила войти. Она испуганно озиралась по сторонам, словно каждую секунду ожидала нападения неизвестного врага. И даже на следующий день она не успокоилась.

Через неделю, когда вещи были почти разобраны и расставлены по местам, Игорек, как обычно, вернулся домой из школы. Теперь ему нужно было пройти совсем немного, так что дорога до дома теперь не доставляла мальчику неудобств. Конечно, он все равно побаивался маньяков, собак и бешеных автолюбителей, но понимал, что теперь вероятность встретить кого-то их них была намного меньше.

Как всегда, Игорек первым делом закрыл за собой входную дверь. Замков было два — внешний и внутренний, и мальчик запер оба. Внутренний замок, что понятно, можно было открыть только из квартиры, так что вечером, когда с работы возвращались родители, Игорьку приходилось бегать к дверям и открывать запоры самостоятельно. Заслышав звонок, мальчик шел ко входу, внимательно смотрел в глазок, удостоверялся в том, что за дверью стоит именно мама (или папа) и только тогда поворачивал защелку. Мама говорила, что плохие люди часто взламывают внешние замки, но внутренние им даются гораздо труднее. Потому пришлось смириться с такой мерой безопасности. Игорек был послушным мальчиком. Он разделся, положил свой портфель у письменного стола и пошел в родительскую комнату, где теперь находился телефон. Пошел и замер на пороге.

Кошка Машка сидела в углу около дивана, злым взглядом смотрела на потолок и шипела. Шипела громко, страшно, так, что даже начинала хрипеть. Ее шерсть на загривке была вздыблена, хвост ходил ходуном из стороны в сторону. От этого Игорьку стало жутковато. Он медленно подошел к любимице и хотел ее погладить, но Машка коротко огрызнулась, прижала уши к голове и продолжила шипеть на пустой угол. Мальчику пришлось оставить ее в покое.

После того случая, странное поведение кошки проявлялось все чаще и чаще. Она практически перестала спать, отчего выглядела очень уставшей, измотанной и жалкой, но регулярно принималась шипеть на разные части новой квартиры. Это пугало Игорька, но, почему-то, совсем не заботило маму с папой. «Перебесится», – говорили они и махали рукой.

Не перебесилась. Иногда Машка начинала бросаться прямо на стены, сдирая острыми когтями обои. Иногда просто била лапой по воздуху, пытаясь поймать кого-то, видимого только ей. Выглядело все это так, будто она с кем-то боролась, но мальчик не понимал — с кем.

Все это продолжалось больше недели. Игорек жалел кошку, но поделать ничего не мог. А потом случилась та самая ночь.

Тогда Игорек проснулся от дикого крика. Пока мальчик сонно протирал глаза, родители уже вскочили с постели и включили свет. Конечно же, это была Машка. Она лихорадочно бегала по коридору, жутко орала, с ее губ слетала белая пена. Животное бросалось на стены, громко клацало зубами, падало прямо на бегу. Мама крикнула Игорьку, чтобы тот вернулся в свою комнату, закрыл за собой дверь и ложился спать. Мальчик послушался, но долго не мог заснуть, слушая возню Машки в прихожей и тихие разговоры родителей. «Бешеная, наверное», – предполагала мама. Папа что-то неразборчиво отвечал.

Утром Игорек долго не мог найти кошку. Обнаружил ее уже прямо перед выходом из дома. Машка забилась за кровать в родительской комнате, слабо скулила и нервно сглатывала. Она отказывалась от еды и шипела сорванным горлом, когда ее пытались выманить на свет. Так и пришлось оставить ее там.

Когда Игорек вернулся домой и сел за уроки, кошка все еще была за кроватью и выглядела даже хуже, чем утром. Головы она больше не поднимала и ни на что не обращала внимания. Будто с чем-то смирилась.

Игорек как раз доделывал математику, как на кухне что-то громыхнуло. Мальчик сперва испугался, но потом даже обрадовался, решив, что это Машка наконец-то выползла из своего укрытия и отправилась на поиски съестного. Он уже дошел до двери своей комнаты и взялся за ручку, но в этот момент вся радость за выздоравливающую любимицу испарилась из его души.

На кухне отчетливо раздавались чьи-то шаги. У Игорька ком встал в горле. Кто-то ходил, немного пришаркивая по линолеуму.  Мерно и спокойно. Но родителей дома, естественно не было, и прийти незаметно они не могли, потому что Игорек, как послушный мальчик, закрыл входную дверь на внутренний замок. Или забыл? Нет, не могло быть такого.

Мальчик замер на месте. Он боялся вздохнуть, не то, что пошевелиться. Возможно, он так и простоял бы, скованный ужасом, до прихода родителей, если бы не Машка.

Саму кошку Игорек не видел. Он только услышал цокот ее когтей по прихожей и страшное шипение после этого. Именно эти звуки словно пробудили мальчика. Он бросился к письменному столу, схватил стул и припер им дверь, зафиксировав спинкой дверную ручку. Это первым пришло в голову, потому что подобное Игорек уже видел в каком-то кино по телевизору. Мальчик навалился на стул всем своим весом, закрыл глаза и слушал.

А слушать было что. На кухне началась непонятная возня. Звук шагов сменился на громкое постукивание и шорох передвигаемых предметов. Иногда гремела посуда. И все это — под нескончаемое шипение и ворчание Машки.

Когда все это прекратилось, Игорек не заметил. Он просидел около стула до тех пор, пока не раздался заливистый свист дверного звонка. С души как камень свалился. Мальчик вернул стул на место, выбежал из комнаты и принялся открывать входную дверь потными от волнения руками. Даже в глазок посмотреть забыл. Но, к его счастью, это на самом деле была мама.

Заикаясь от страха, Игорек быстро пересказал матери все, чему был свидетелем. Мама потрогала лоб сына, покачала головой и заверила мальчика, что это кошка просто в очередной раз сходила с ума, а остальное — послышалось.  С кем не бывает? Особенно в наше-то время, когда по телевизору такие страсти показывают.

Мама подняла пакеты с продуктами и направилась на кухню. И охнула. Игорек, опасливо выглядывая у нее из-за спины, охнул вслед за родительницей.

Кухня была разгромлена. Дверцы всех шкафчиков открыты, посуда валялась на полу, часть тарелок разбита. Мука, макароны и различные крупы тонким слоем покрывали линолеум. Машки нигде не было.

О том, что случилось потом, Игорек предпочитал не вспоминать. Ясно, что мама не поверила рассказам сына. Она кляла кошку, но, наверное, сама понимала, что бедному животному такое сотворить не под силу. От этого мама сердилась еще сильнее, а после того, как Игорек в очередной раз попытался уверить ее в том, что на кухне кто-то был, совсем разозлилась и приказала мальчику сидеть в своей комнате и не высовываться до ужина. Позже вернулся папа, но его реакции Игорек уже не слышал.

Машка исчезла. Домочадцы перевернули всю квартиру, но кошку нигде не нашли. Тогда мама решила, что глупый зверь скорее всего выбежал в подъезд, когда она пришла с работы, и теперь скитается где-то на лестничной площадке или на улице. Как бы то ни было, Машку с того дня больше не видели.

И как раз тогда Игорек понял, что, возможно, на улице не так уж и страшно. От маньяков и прочих можно спрятаться дома, но что делать, когда нечто пугающее происходит у тебя в квартире? В твоей крепости?

Теперь, как только мальчик возвращался с учебы, он закрывал не только входную дверь, но и блокировал свою, комнатную, сдвигая к ней одну из тумбочек, где хранилось белье. Так и сидел он в своей комнате, страстно ожидая заветного звонка.

Шаги на кухне опять появились на следующий день после пропажи Машки. Игорек, дрожа всем телом, старался не обращать на них внимание. В какой-то момент они прекратились, но мальчик все одно не осмеливался выйти хотя бы в коридор.

Так продолжалось день за днем. Но хуже всего было то, что с каждым разом шаги слышались все ближе к коридору, а, соответственно, и к комнате Игорька, в двери которой было большое матовое узорчатое стекло. Больше всего мальчик боялся того, что он увидит через это стекло в тот день, когда шаги доберутся до комнаты. Боялся и увидел.

В один день звук шагов раздался совсем близко. Мальчик боялся смотреть на дверь, но не смог сдержаться. Неизвестность отчего-то была еще страшнее.

За стеклом маячил высокий и темный силуэт. Он стоял неподвижно и не издавал никаких звуков. На глаза Игорька навернулись слезы. Такого ужаса он не испытывал никогда в своей короткой жизни. Руки его тряслись, тело сковал холод. Мальчику очень хотелось разреветься и закричать, но уголком сознания он понимал, что этого делать ни в коем случае нельзя. К тому же он не был уверен, что из его схваченного спазмом страха горла может вырваться хоть один звук. Силуэт поднял руку. Или то, что было вместо нее, поскольку через матовое стекло разобрать что-то было весьма сложно. Поднял и стал медленно раскачивать ей из стороны в сторону. Будто махал кому-то знакомому, но делал это настолько неспешно и плавно, что Игорек сразу понял — человек так двигаться не может. Не может, и все тут.

Звук звонка показался мальчику самой приятной мелодией на свете. Рука силуэта замерла. Нечто медленно развернулось и скрылось в стороне кухни.

В дверь все звонили и звонили, но Игорек настолько обессилел, что просто не мог подняться со стула. Преодолев себя, он впустил все-таки мать в квартиру и сразу же выложил ей все, что было у него в мыслях.

Мама рассердилась. И папа тоже рассердился. А Игорек тихо плакал в своей комнате, не понимая, почему родители не хотели ему верить. Почему?

Ужасный силуэт приходил каждый день. Его появление как обычно предвещали шаги на кухне. Все повторялось снова и снова.

Игорек стал получать в школе сначала тройки, а потом и двойки, потому что был не в состоянии заниматься уроками в то время, как на него из-за двери пристально смотрело нечто. Он не мог разглядеть глаз, да даже лица, но чувствовал, что пугающее существо следит за каждым движением мальчика.

Родители ничего не понимали. Они тщетно пытались допытаться у сына о причинах его плохих отметок, но в ответ слышали только истории о страшном силуэте. Мама ругалась, а папа молча качал головой.

Как-то раз мама отпросилась с работы и повела Игорька к врачу. Бородатый дядька в очках и сером красивом костюме отличался от того образа, который сформировался в мозгу Игорька для слова «врач». Ласковым голосом непохожий на доктора доктор задавал мальчику всякие вопросы, в которых тот не видел никакого смысла. Потом его попросили рассказать о силуэте. Игорьку уже ничего не хотелось говорить об этом, но все же пришлось. Все-таки доктор хорошо с ним обходился и вообще был приятным человеком. Врач внимательно выслушал историю, кивая на ходу и многозначительно хмыкая, что-то записал на планшете и вызвал маму Игорька. Самого мальчика попросили подождать в коридоре. Мама и доктор-не-доктор долго о чем-то разговаривали, а потом родительница вышла из кабинета, бранясь на ходу. «Ничего эти эскулапы не понимают, понакупают дипломов», – бурчала она. По пути домой мама с сыном зашли в аптеку и купили какие-то лекарства. Оказалось, что таблетки предназначались Игорьку.

От этих пилюль мальчику хотелось спать, но больше ничего не менялось. Силуэт продолжал свои визиты, а в один совсем не прекрасный день даже перешел к более решительным мерам.

Появившись днем, он постоял какое-то время, а после, к ужасу Игорька, ручка двери задрожала. Она принялась вращаться то в одну сторону, то в другую. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. В конце концов, она стала дергаться с ужасающей скоростью, будто бы тот, кто стоял за дверью, не понимал, для чего она нужна, но пытался прорваться в комнату любой ценой.

Игорек понимал, что от страшного его защищает только слабая дверь и маленькая тумбочка перед ней. Этого было мало.

В дальнейшем черное нечто не оставило свои попытки. Каждый день оно вращало ручку, иногда легонько толкая дверь. Игорек больше не хотел идти домой после школы, но не мог ослушаться своих родителей. Теперь все маньяки мира не казались ему настолько страшными, как неизвестное существо в его квартире.

В какой-то день, страшный гость принялся скрести своими лапами по стеклу. От этого звука у Игорька внутри все переворачивалось. А потом оно начало говорить.

Когда это произошло в первый раз, мальчик даже подумал, что слышит разговор соседей. Но потом сообразил, что звуки исходят от нечто за дверью. Гость странным тонким голосом что-то бормотал себе под нос, но Игорек не понимал ни слова. Ему казалось, что существо на ходу пытается подражать речи человека, потому что разговором это быть не могло. Нечто упорно булькало и пищало, выдавливая из себя что-то, похожее не слова. А после подняло руку и принялось совершать движения, как будто звала Игорька к себе.

Выходи, тут не страшно.

Мальчик в ужасе замотал головой. Существо тут же противно взвыло, а ручка двери задергалась с дикой силой.

Удар. Еще удар.

А это уже сама дверь содрогалась от толчков, к счастью, недостаточно сильных. Вой стал еще громче, перемежаясь булькающими «словами». Сообразив наконец, что в комнату попасть не удастся, черный гость перестал долбиться в дверь и принялся хаотично содрогаться всем телом, издавая громкие лающие звуки. От этого ужасного «танца» Игорек потерял сознание.

Очнулся от звонка. Еле дополз до входа в квартиру и впустил маму. Та, завидев сына, выронила сумки из рук и побелела лицом.

В тот вечер Игорьку дали две таблетки вместо одной. Он тут же заснул, а утром чувствовал себя очень плохо. Его тошнило и мотало. Родители охали и ахали, глядя на свое чадо.

С тех пор черное чудище, как про себя назвал страшное нечто Игорек, не теряло времени даром. Оно появлялось с одно и то же время и тут же начинало биться о дверь. И с каждым днем мальчику казалось, что удары у гостя выходят все сильнее. Игорек сознавал, что когда-нибудь оно все же пробьется к нему и тогда…

Даже родители стали замечать странные следы на двери. На ее белой поверхности оставались черные разводы, будто ее гладил кто-то густо измазанный сажей. Замечали, но только разводили руками.

По всей квартире начали пропадать и перемещаться в пространстве разные вещи. Мама находила свой фен за телевизором, папа обнаружил свой ботинок в мусорной корзине. Кастрюля оказывалась на кровати, ложки и вилки были распиханы по разным ящикам бельевого комода. Родители печально смотрели на Игорька и думали, не увеличить ли ему дозу таблеток.

После школы мальчик шел домой как на казнь. Ему хотелось подольше задержаться на улице или вообще не заходить в квартиру, но он не мог.

Черное чудище продолжало пробиваться в комнату, невнятно бормоча и лающе посмеиваясь. Игорек стал составлять к двери все, что только мог, а еще завесил стекло старым плакатом, лишь бы не видеть того, кто так настойчиво хотел прорваться к нему. Удары становились все сильнее. Дверь ощутимо содрогалась, а мальчик сидел в это время под своим столом и бессильно глотал соленые слезы. Он устал. Устал бороться.

Треск ломающейся двери, звон разбитого стекла и грохот от падения хлипких баррикад раздались одновременно. Радостный вой влился в комнату. А потом Игорек услышал шаги.

Оно двигалось неспешно, вяло передвигая ноги, словно ходить научилось совсем недавно. Довольно бормотало, и в этом бормотании уже даже можно было различить какие-то слова.

Игорек под столом сжался в комок. Его тело превратилось в камень, казалось, он даже забыл как дышать. В голове горела только одна мысль: «Где же звонок? Когда же они позвонят?» Но никто не звонил.

Звук шагов прекратился. Оно пришло. Со стола на пол полетели ручки, карандаши и любимая книжка про хоббитов. А потом оно наклонилось к Игорьку.

Ольга Васильевна Мошкова устало поднималась по лестнице. В каждой руке она держала по пакету с продуктами, сумка висела на плече. В этот день она купила свои любимые пирожные, но сделала это скорее для того, чтобы создать видимость обыденной жизни. Но все было не так. Из головы не шли мысли о сыне, который, по мнению Ольги, болел чем-то серьезным и никак не хотел идти на поправку. Не помогали даже дорогие препараты. Она никак не могла взять в толк, почему ее сын сходил с ума. Отчего? Они с мужем так следили за ним, так заботились, делали для него все. И вот результат. Почему?

Ее размышления прервал крик. Громкий, страшный, отчаянный. Ни секунды не колеблясь, Ольга побросала все пакеты на лестницу и кинулась к своей квартире. Бутылка с молоком разбилась, по бетонным ступенькам потекли белые струйки. Овощи раскатились в разные стороны.
Дрожащими руками Ольга вставила ключ в замочную скважину. Повернула раз, другой. Дернула дверь на себя. Тщетно.
Игорек был послушным мальчиком. Он всегда слушался родителей. И потому, конечно же, закрыл дверь на внутренний замок.
В следующие несколько минут произошло многое. Ольга отчаянно молотила кулаками в дверь. Звала на помощь. Под жуткие крики своего сына пыталась набрать нужные цифры на сенсорном экране своего телефона. Срывающимся голосом молила полицию выехать как можно быстрее. Рыдая, просила всполошившихся соседей выломать дверь. Сосед сверху, седовласый отставной офицер Михаил Петрович, примчался с ломом и попытался вскрыть замок. И у него это даже получилось до того, как приехала полиция. К тому моменту криков Игорька уже не было слышно.
Ольга, не видя ничего перед собой, влетела в квартиру. Увидела развороченную комнатную дверь, осколки стекла, перевернутый письменный стол. Ковер на полу был опален в нескольких местах, а у окна до сих пор тлел. Игорька нигде не было.
Полиция обыскала всю квартиру, но обнаружила лишь обгорелые детские наручные часы Игорька, которые, почему-то, валялись на кухне.
В тот день вещи семейства Мошковых перестали пропадать. А уже через две недели съехали из квартиры и сами Мошковы. Полиция поначалу подозревала, что к исчезновению Игорька причастны его же родители, но показания соседей, слышавших душераздирающие крики мальчика, отметали эту теорию. Мошковы говорили, что никогда не сделали бы сыну плохого. И им верили.
Игорек был послушным мальчиком и тоже верил своим родителям. Но они, к своему же сожалению, не платили ему тем же.
Автор: Антон Темхагин

Сентябрь 2 2017

Зайчик

— Ешь скорее, остынет!

Антон черпнул каши и с завистью глянул на Олю. Та уже позавтракала и теперь хрустела печеньем так, что крошки летели через весь стол. Осилив еще пару ложек, он перевел взгляд на окно. Там, среди морозных узоров на стекле, ясно различалась мохнатая лисья голова.

— Оль, гляди, лиса!

— Где? — Оля вскочила со стула и подбежала к окну.

— Да не на улице! Смотри: вот нос! Вот…

— Ну-ка доедай! — сказала мама, оторвавшись от журнала.

— Да, да… сейчас.

— Ничего не вижу, — сказала Оля.

— Доедай, совсем немного осталось!

Антон послушно набрал каши и с полным ртом указал на лису.

— И совсем не похоже!

Мальчик издал звук, который должен был означать: «Похоже!».

— Не-а.

— Похоже!

— Антон! — Мама отложила журнал и сердито смотрела то на Олю, то на сына.

Чуть позже, расправившись с кашей, он снова попытался отыскать лису, но та пропала, ушла. Теперь на стекле остались лишь узоры, похожие на вытянутые листья крапивы.

— А у меня на окне сова! — сказала Оля.

— Опять ты со своей совой! — отец вошел на кухню и стал выдвигать ящики шкафа. — Милая, ты ключи от машины не видела?

— Правда-правда! Сова! Ты же вчера мне верил!

— Я их в корзину положила, возле телефона. Потеряешь ведь.

— Спасибо. И не было там никакой совы.

— Была. Глазюки — во! — Оля изобразила пальцами нечто размером с яблоко. — И светятся!

— Ну даже если и вправду сова. Чего она тебе сделает?

— Не знаю.

Оля надула губы, ушла, топоча по ступенькам, и громко включила на видике «Русалочку».

С тех пор, как ей впервые привиделась сова, она спала только с родителями, и ни хитростью, ни уговорами не удавалось заставить ее лечь в новой комнате. Антон тоже плохо спал. Ворочался, непривычный к огромному деревянному дому, к его скрипам, и все думал о том, что скоро нужно будет идти в школу. Он ни разу еще не бывал новеньким, но подозревал, что ничего хорошего его не ждет. Особенно если принять во внимание его очки с толстенными стеклами.

А прошлой ночью с ним случилась странная вещь. Он услышал музыку. Где-то далеко, на самой границе восприятия, звучала флейта.

Он поднялся с кровати и выглянул в окно. Под яркой луной видна была черная опушка леса и белое, укрытое снегом поле, отделявшее от нее дом.

Там, в поле, кто-то танцевал. Темные, едва различимые фигуры прыгали, катались в снегу, ползали на четвереньках. Антону вспомнились истории о волках, играющих под луной, но это были не волки. Они вставали на ноги, они брались за руки и кружились, вздымая снежные вихри, исчезали и появлялись вновь. Вдруг музыка стихла. Фигуры замерли и, Антон был в этом уверен, уставились на него.

Задернув шторы, он бросился в кровать, и всю ночь ему чудилась под окном какая-то возня, слышалось хлопанье огромных крыльев и скрежет подоконника. Вот почему в это утро он не смеялся, как раньше, над Олей и этой ее «совой».

Он допил чай и хотел уже подняться в зал, к сестре. Смотреть «Русалочку», раз уж Оля первой добралась до видика, но в дверь позвонили.

Мама пошла открывать, а Антон выглянул в коридор. Он думал, что, может быть, это отец опять что-то забыл, но на пороге стояли два милиционера. Антон спрятался и, как ни вслушивался, не мог разобрать, о чем они говорят.

— Тоша! — позвала мама, и ему пришлось выйти в коридор. — Ты видел этого мальчика?

Милиционер протянул фотографию. На той был рыжий паренек лет восьми, на фоне ковра. На руках он держал полосатую кошку и широко улыбался.

— Нет!

— Ясно, — вздохнул милиционер и дал маме какую-то бумажку. — Если что — звоните.

— А что им нужно было? — спросил Антон, когда они ушли.

— Да мальчика искали. Говорят, в лесу заблудился.

Смотреть мультики Антону больше не хотелось; посидев немного в своей комнате, он надел куртку.

— Я пойду погуляю! — крикнул он.

— Только к лесу не подходи!

Он обогнул пару раз дом, побросал снежки в забор, затем отпер скрипящую калитку на заднем дворе и вышел в поле, похожее на укутанное в снег озеро с застывшими белыми волнами.

Следов в поле не виднелось, так что те фигуры не могли быть ничем иным, как сном. Он прошел половину пути до леса и встал, по колено в снегу, примерно там, где видел вчера эти странные танцы. Было тихо, и только ветер гонял по полю ледяную пыль. Щурясь от солнца, Антон заметил неподалеку что-то темное. Он подобрался ближе и увидел вязаную варежку.

— Во-ва! — донеслось из леса.

— Воооооооо-ваааааааааа! — словно сами деревья звали кого-то. Крик прокатился по полю и рассеялся вдали.

— Во-ва! — подхватил кто-то уже ближе.

Антон развернулся и побежал домой, набирая полные ботинки снега.

Скоро настал день, которого Антон боялся больше всего. Школа. Он уже бывал там, когда они только переехали, и мама водила его записываться, и позже, когда ему выдавали учебники. Тогда были каникулы. Коридоры пустовали, и двухэтажное, окруженное тополями здание казалось очень даже уютным. Но теперь, глядя на курящих у входа старшеклассников, Антон думал иначе.

Возле расписания висел черно-белый листок, распечатанный на принтере:

«Внимание! Пропал ребенок»

Его звали Вова Матюхин. Четвертый класс. На зернистом отпечатке Вова был мертвецом с черными глазами и ртом.

Антон нашел нужный кабинет и принялся ждать. Дети потихоньку собирались, затем, когда двери открылись, шумно повалили внутрь. Среди всех выделялся рыжий толстяк с прыщавым красным лицом, до странности напоминавшим гранат. Когда какой-то паренек чуть замешкался в проходе, рыжий толкнул его:

— Давай топай, мудила!

Антон дождался, когда все рассядутся по местам, набрал полную грудь воздуха, чтобы успокоить колотящееся сердце, и подошел к учительнице. Она оторвалась от журнала и посмотрела на него поверх очков:

— Новенький, что ли? Фамилия как?

— П-петров!

— Как-как? Громче говори!

— Петров!

Голос у него дрожал, но он ничего не мог с этим поделать.

— Точно не ошибся? — Учительница уткнулась носом в журнал. — В списках такого нет.

Теперь она всматривалась Антону в лицо, точно старалась уличить в обмане.

Антон опустил глаза и выдавил:

— Мне сказали, 204 кабинет. Лилия Павловна. Пятый «Б».

— Странно, — сказала учительница. — Ладно, подожди. Я сейчас.

Оставшись один у доски, он чувствовал на себе внимание всего класса. Кто-то что-то шепнул, и по комнате прокатился тихий смех.

— Доску вытри! — послышался голос. И снова смех.

Антону не понадобилось поднимать глаза, чтобы понять, кто это.

— Ты че, не только слепой? Глухой еще? Доску вытри, говорю!

Антон залился краской и не знал, куда деваться. Наконец вернулась учительница:

— Куда же тебя посадить? Сядь-ка пока в конце с Семеном.

— Еще чего! — хмыкнул толстяк и поставил рюкзак на соседний стул, а Антону пришлось сесть еще дальше, за самую последнюю парту. Рядом с ним из-под стола торчали рулоны с какими-то плакатами.

— Вот и хорошо, — сказала учительница. — Начнем урок. Тема: традиции русской и мировой литературы в рассказе Паустовского «Кот-ворюга».

Толстяк обернулся и поглядел на новенького. Взгляд его не сулил ничего хорошего.

Уже на четвертом уроке в тетради Антона обнаружился растекавшийся амебой желтоватый плевок.

После занятий он специально задержался подольше, чтобы не идти домой вместе со всеми. Он поставил рюкзак в коридоре на подоконник и перебирал учебники.

— Привет! — сказал кто-то над самым ухом.

Антон обернулся и увидел девочку в зеленом свитере с вышитым на нем жирафом. На уроках она сидела за второй партой, и несколько раз он ловил на себе ее взгляд.

— Привет! — Антон залился краской.

— Врезал бы ты ему.

— Кому?

— Семену.

Антон не ответил и принялся складывать книги в сумку.

— А ты за рекой живешь? В том деревянном доме?

— Ну да.

— Там, наверное, очень страшно… да еще через лес приходится ходить. Я бы не смогла.

— Да нет, все нормально, а что такого с лесом?

Девочка замялась, а потом, улыбнувшись, ответила:

— Ничего. А меня, кстати, Полиной зовут.

Следующая неделя стала для Антона настоящим кошмаром. «Ой, извини!» — говорил Семен, толкая его на лестнице, да так, что и шею недолго было сломать, или: «Я случайно!» — опрокидывая на него стакан с компотом в столовой. И так каждый день. Антон ни на секунду не смел расслабиться из-за потока «случайностей». И с ужасом понимал, что это лишь начало, и что дальше будет только хуже, если он ничего не предпримет, но сделать ничего не мог. Он ходил по школе, опустив глаза в пол, и считал минуты до конца уроков. Лишь иногда, поймав на себе взгляд Полины, он задыхался от стыда и готов был врезать обидчику, но ничего, как назло, не происходило. Потом запал иссякал, и все продолжалось по-старому.

Домой Антон ходил один, через поселок, а после речки и моста уже начинался лес. Минут десять дорога ползла в окружении деревьев. Прохожих не было, только медленно, боясь завязнуть в снегу, проезжали иногда машины. Антон старался не задерживаться на этом участке, потому что при движении мимо белый снег на ветках и черные стволы создавали странную иллюзию: казалось, кто-то бродит по лесу, кто-то высокий, неуловимый, готовый в любой момент вытянуться деревом или упасть на землю сугробом, а потом, когда внимание к нему ослабнет, вновь продолжать свой путь вдоль дороги.

В пятницу вечером Антон сидел за уроками. Самое сложное он уже сделал, и оставалось только рисование. Нужно было изобразить какое-нибудь сказочное существо. Сперва он хотел нарисовать дракона, но кисточка сама собой потянулась к оранжевой краске, и на бумаге появилась лиса. Она стояла у забора на задних лапах и хитро улыбалась. Закончив рисовать, Антон долго и удивленно смотрел на рисунок, словно не мог понять, откуда она взялась. Чем дольше он глядел на нее, тем страшнее казалась ему ее улыбка, напоминавшая улыбки тех женщин из грязных журналов, что иногда в открытую лежат в газетных киосках, но при этом злобная, хищная.

Глаза лисы были красными, налитыми кровью, и выглядели совсем как дырки от пуль, какими их показывают в боевиках. Антон не помнил, чтобы рисовал такие глаза. Он отодвинулся от стола, и свет лампы отразился на влажной краске, так что показалось, будто лиса следит за ним. Антон с отвращением скомкал рисунок и швырнул в корзину. Потом, немного оправившись, нарисовал дракона. Глаза ему он сделал голубыми.

Закончив уроки, Антон поужинал и отправился спать, слушая, как Олю уговаривают лечь в ее комнате, а она все твердит: «Там сова, сова». Дело дошло до слез, и, в конце концов, родители сдались.

Его разбудил удар в стекло. Антон, еще не до конца проснувшись, встал и подошел к окну. Сквозь раздвинутые шторы в комнату падал серебристый лунный свет. Окно вдруг вспыхнуло белым, и опять послышался удар. Антон испугался, ему показалось, будто какое-то бледное лицо прижалось к стеклу, и он не сразу понял, что это всего лишь снежок. Посмотрев вниз, во двор, он увидел ребенка. Судя по всему, тот был в маске. Глаза огромные, на месте рта какой-то нарост. «Сова», — подумал Антон. И в самом деле, теперь он видел, что гость одет в костюм совы.

Птица помахала ему рукой-крылом.

«Спускайся».

Костюм был сделан искусно — видимо, из настоящих перьев или меха. Антон и в самом деле хотел спуститься, чтобы разглядеть его получше. Да и что ему может сделать такой малыш? Уже отходя от окна, он увидел, что у забора стоят и другие тени. Кто они, было не различить, но не вызывало сомнения — они таились, ждали его. Что-то замышляли.

«Это розыгрыш, — подумал Антон. — Это все проклятый Семен. Если я сейчас выйду, они меня снегом накормят».

Глаза совы горели совсем как у настоящей.

«Или что похуже».

Он задернул шторы и лег на кровать, бормоча все известные ему ругательства, когда послышался стук. На шторах лунный свет четко обрисовывал силуэт ребенка. Каким-то образом тот сумел подняться на второй этаж и стоял теперь на подоконнике снаружи.

Тук. Тук. Тук.

Антон натянул одеяло на голову. Стук прекратился, зато вскоре послышалась та же далекая мелодия, что он слышал в том странном сне. И от нее захотелось встать и бегать по комнате, а еще лучше — выйти на улицу и носиться по снегу. Он не заметил, как уснул, и во сне танцевал, взявшись за руки с огромной красноглазой лисой.

Следующим утром по дороге в школу Антон услышал крик из леса.

— Каааатя! Катя!

«Опять кто-то потерялся», — подумал он, окинув взглядом неподвижные голые деревья.

— Кааатя!

На втором уроке в класс пришла женщина из милиции и спрашивала, видел ли кто-нибудь Катю Смирнову из третьего «А» класса. Она вчера не вернулась из школы. Антон старался не смотреть на женщину и вообще не поднимал глаз от тетради, непонятно почему боясь, что его могут в чем-то обвинить.

На перемене девочки сбились кучкой за одной из парт и шептались, не обращая на Антона внимания.

— Ее позвал кто-то! Алина рассказывала. Ее сестра с этой Катей в одном классе учится. Говорит, они после школы в лес пошли через мост. Думали, там уже появились подснежники. А Катя стала говорить, что ее кто-то зовет из-за деревьев. Ее держали, но она вырвалась.

— Жуть какая. А чего за ней не пошли?

— Испугались. Ты бы не испугалась?

— Не знаю.

— А еще говорят, запах был странный. Собакой, что ли, пахло… или еще каким-то зверем.

В этот день Антона не доставали, и, хотя он никогда не признался бы в этом, атмосфера всеобщей подавленности нравилась ему. Ему было уютно глядеть на заснеженную улицу, слушать, как шепчутся по углам одноклассники, и чувствовать, что он тоже боится. Не один, а вместе со всеми.

После занятий Антон, как обычно, задержался, а когда выходил со школьного двора, к нему прибилась маленькая черная собачка. Опустив голову, она молотила хвостом по тощим бокам. Антон достал из рюкзака пакетик с остатками маленьких безвкусных зефирок, который носил с собой уже несколько дней, и кинул ей немножко. Собака понюхала, вильнула хвостом и снова посмотрела на Антона слезящимися глазами.

— Ну же, ешь! — сказал он. — У меня больше ничего нету.

— Он такое не будет.

Из ворот вышла Полина.

— Я знаю, — ответил Антон, надеясь, что голос его не дрогнул. — Просто, кажется, он очень голодный.

Девочка достала из рюкзака бутерброд и кинула псу. Тот в один присест смахнул его и завилял хвостом, выпрашивая добавку.

— Мне папа их все время подсовывает, а я их видеть не могу уже. А ты чего домой не идешь?

— Сейчас пойду.

— А нам вроде бы по пути немного.

— Ты раньше этой дорогой не ходила, — заметил Антон.

— Ходила. Я просто на музыку часто остаюсь. Папа хочет, чтобы я на скрипке играла. Как мама.

За разговором они миновали ларек, возле которого стояли Семен и Рома Пятифан, похожий на хищного зверька с кривыми желтыми зубами. На переменах он почти не отставал от друга, выдумывая для Антона новые издевательства. Заметив их, Антон весь сжался, но они лишь молча проводили парочку взглядами.

— А ты не боишься ходить там? — спросила Полина, когда они подошли к мосту.

Это звучало как продолжение их первого разговора. Антон хотел храбро сказать, как и в прошлый раз, что не боится, но вместо этого ответил:

— Немного.

— Мне тоже страшно. Летом тут ничего. Красиво. А сейчас — даже не знаю… эти деревья похожи на пальцы. Встанешь между ними, а они сожмутся. Схватят.

— Никогда о таком не думал.

— А еще эта девочка, Катя… говорят, ее позвали.

— Да, я слышал.

— Мне почему-то кажется, что это они ее позвали, — она кивнула в сторону леса. — Эти деревья, и теперь она там, с ними.

«Кааааатя!» — раздалось откуда-то издалека.

Торопливо попрощавшись, Антон пошел домой. Он все боялся того, что кто-нибудь окликнет его из леса.

Дома к нему бросилась Оля.

— А я лису видела!

По спине у Антона пробежали мурашки.

— То сова, то лиса! — крикнула мама из кухни.

— Правда-правда! Такая пушистая! Она у забора стояла. На задних лапах. Она меня позвала, а тут мама вышла, и лиса убежала.

— Не было там никакой лисы.

— Не подходи к ней! — шепнул Антон.

— Ты чего, Тош? — Оля округлила глаза.

— Не подходи, слышишь?!

Мама вышла в коридор и удивленно посмотрела на Антона.

— Ну, лиса ведь может укусить, — смутился он. Ему смутно припоминались детские сказки, в которых лисы воровали детей.

— Но это же не настоящая лиса, расскажи ему, Оль.

— Она на двух ногах ходила и в платье была. Только она была взаправду.

— Видишь? — мама улыбнулась, словно это все объясняло.

Антон тоже выдавил улыбку, но, оставшись с сестрой наедине, шепнул:

— Еще раз увидишь ее — беги.

На следующей неделе ударили морозы, дошло до минус тридцати, но занятия не отменяли. В школе все было по-прежнему. Семен с дружками не давали Антону проходу, зато несколько раз после уроков, когда не было занятий по музыке, удавалось возвращаться с Полиной. Она рассказала, что живет с отцом — мама умерла два года назад. Отец много работал, иногда даже оставался в ночные смены, и Полина целыми днями сидела дома, готовила и убиралась. Антон рассказывал ей об Оле и о том, как они жили до переезда.

Во время очередной прогулки, когда они остановились у моста и болтали о всякой всячине, Полина вдруг спросила:

— А не хочешь зайти ко мне?

Антон замялся и сказал:

— Мне еще уроки делать.

— А… ну хорошо… — помрачнела Полина. — Тогда до завтра. Пока.

— Пока.

Он чувствовал себя полным болваном, хотелось догнать ее и крикнуть: «Да, конечно, хочу!» Антон не мог объяснить себе, почему ответил «нет».

Поднявшись на мост, он глянул вниз. Там, на укрывшем лед снегу, кто-то вытоптал два имени:

Вова. Катя.

Поднялся ветер, и мост застонал.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Антон двинулся дальше. За поворотом дороги случилось то, чего он давно боялся. Его окликнули.

— Эй, лупоглазый!

Антон остановился. От деревьев отделились темные фигуры. Семен и Рома.

— Слышал, ты с Полинкой мутишь? — спросил Семен, дружески улыбаясь. — А? Жених и невеста? Все дела?

— Я не…

Толстяк подошел и без лишних разговоров ударил Антона в живот. Мальчик согнулся, пытаясь восстановить дыхание.

— Мне-то на тебя похрен, а вот Рома обижается. У него на нее планы. А ты…

Антон с трудом выпрямился.

— Да что с тобой говорить! — сказал Семен и врезал Антону в лицо. Мир вокруг вспыхнул красным. Антон повалился в снег, очки слетели, и он, чуть не плача, ползал на коленях и пытался отыскать их на ощупь.

— В общем, ты к ней больше не подойдешь, понял? По-хорошему ведь прошу.

Семен присел на корточки и дружески приобнял Антона за плечи.

— Понял, — едва сумел выдавить Антон сквозь душившие его рыдания.

— Громче говори!

— Понял!

— Молодец. А теперь извинись перед Ромой.

— Пошел ты! — неожиданно для себя заорал Антон, попытался встать и махнул наугад кулаком. Кто-то с разгону пнул его в живот, и удар был такой силы, что мальчик слетел на обочину и скатился по снегу в овраг.

— Этот гондон нас послал! — послышалось сверху.

Антон рыдал теперь во весь голос, слезы застилали глаза. Все плыло и кружилось.

— На первый раз прощаю, — продолжил голос. — Валяйся тут. А очки твои себе возьму. За моральный ущерб.

Смех затих вдалеке.

Антон плакал, привалившись к дереву, и никак не мог остановиться, пока не услышал сквозь плач хриплое дыхание прямо у себя над ухом. В нос ударил запах зверя. Мокрой шерсти. Пота.

Кто-то пришел к нему из леса.

Антон вскочил и вслепую попытался вскарабкаться к дороге, но, съехав по горке, повалился на спину. Свет померк, все заслонил расплывчатый черный силуэт. Мальчик чувствовал на себе дыхание — обжигающе горячее, смрадное, словно рядом была дверца раскаленной печки, наполненной гниющим мясом.

Он закрыл глаза. У него не было сил ни кричать, ни сопротивляться. Что-то влажное, скользкое прошлось по его лицу. До Антона дошло, что незнакомец лизнул его.

А придя в себя, мальчик понял, что все еще лежит под деревом. Сверху по дороге проехала машина, но водитель не заметил его — видимо, тоже старался не смотреть на эти деревья. Он поднялся, выкарабкался из оврага и побрел домой. Его трясло.

В тот день мама повезла Олю в город, и, к счастью для Антона, они еще не вернулись. Первым делом он отыскал старые очки, которые не носил с третьего класса, затем осмотрел себя. В носу запеклась кровь, на животе уже начал чернеть синяк, но этого родители не заметят. А вот как объяснить пропажу очков?

— Сука! — сказал он, глядя в зеркало. И представил, как бьет Семена в жирное, рыхлое как творог лицо, как тот падает, и Антон садится ему на грудь, хватает за волосы, колотит головой о землю, пока та не раскалывается. И от этого он ощутил странное спокойствие, будто кто-то большой и сильный пообещал ему скорое возмездие.

Когда приехали мама с Олей, он как ни в чем не бывало делал уроки. Насчет очков сказал, что уронил их с моста, когда играл, возвращаясь со школы, молча стерпел все упреки, а после ужина сразу отправился в постель, уверенный, что никто ничего не заподозрил.

Ночью в окно постучали. В этот раз Антон не испугался — наоборот, решил драться. Можно издеваться над ним в школе, можно караулить на улице, но приходить домой, заглядывать в окна… Это слишком. Антон готов был швырнуть незваного гостя вниз, прямо со второго этажа, но когда он отдернул штору, за стеклом никого не было, только на припорошенном снегом подоконнике лежали очки.

Антон открыл окно, взял их и выглянул во двор. Как и в прошлый раз, там стоял ребенок в костюме совы. Он помахал крылом.

Протерев очки, Антон надел их вместо старых, затем влез в свитер, прокрался по лестнице на первый этаж и, отыскав в темноте куртку, вышел на улицу. Дыхание сразу перехватило от холода, и колени под пижамными штанами затряслись.

Совы на заднем дворе не было, не было и следов, но калитка, ведущая в поле, стояла распахнутой, а на снежной равнине, вдалеке, стояли фигуры. Антон побрел к ним, и, приблизившись, понял, что все они в масках. Сова, Лиса, Медведь, какая-то Птица с красными щеками, Волк и черный бородатый Козел с длинными позолоченными рогами.

— Долго же тебя ждать пришлось, зайчик, — сказала Лиса. Голос у нее был тягучим, со сладкой ленцой, и совсем не подходил к ее холодному взгляду.

Антон никак не мог сообразить, как же устроены их костюмы, как крепятся к лицам маски, не уверен был даже, дети они или нет. То они казались маленькими, его роста, то вытягивались выше любого взрослого.

— А он ли это? — спросила Птица, щелкнув клювом с такой силой, что могла бы одним махом перекусить Антону руку.

— Он, — ответил Волк. — Я его пробовал.

Звери зашептались.

— Кто вы такие? — спросил Антон. Он не боялся, хотя его и трясло. Дрожь была от холода и еще от охватившего его странного волнения, предвкушения чего-то невероятного.

— Мы ветер, — ответил Козел. — Летаем туда-сюда, обрываем листья.

Медведь фыркнул, точно услышал шутку.

— Мы друзья, — сказал он.

— Хочешь поиграть с нами? — Лиса протянула мальчику руку с длинными черными когтями. — Смотри!

Сова подпрыгнула высоко, выше роста Антона.

— И ты так можешь! Попробуй.

Антон подпрыгнул и, к своему удивлению, оказался почти вровень с верхушками деревьев, а потом упал в снег, но больно не было.

— Говорил же! Это он, — прорычал Волк.

Звери засмеялись, а мальчик поднялся и прыгнул еще раз. Теперь у него получилось приземлиться на ноги, он оттолкнулся и прыгнул еще; казалось, если приложить усилие, он долетит до самых звезд, ставших вдруг огромными и до странности близкими.

Антон прыгал и прыгал в надежде дотронуться до них, когда понял, что слышит музыку. Снова оказавшись на земле, он увидел, что звери кувыркаются в снегу, прыгают, борются и пляшут, и лишь один, Козел, сидит, скрестив ноги, и играет на флейте.

От музыки тело само задвигалось в танце, и чувство потери контроля было удивительно приятным. Тело хотело танцевать и танцевало, и это была настоящая свобода. Он кружился, и снег, деревья, звезды и звериные морды кружились вместе с ним.

Когда музыка стихла, Антон обнаружил, что лежит в сугробе под ярким лунным светом. С трудом приподнявшись, он увидел, что все звери, кроме Козла, повалились от усталости в снег, и от их хриплого дыхания в воздухе клубится серебристый пар.

Антон чувствовал себя опустошенным, словно эти прыжки и танцы отняли у него нечто, выжгли самую его суть, оставив только одно: желание как можно скорее заполнить чем-то эту пустоту.

— Ну как, нравится? — спросила Сова.

— Да, — едва слышно ответил Антон.

— Я все еще могу его съесть, — Лиса подползла к нему и смотрела прямо в глаза.

— Моя очередь угощать, дорогая. Оставь его! — велел Волк. Он встал и, пошатываясь, побрел к лесу, а когда вернулся, на плечах у него был мешок. Бросив его посреди поляны, он поманил Антона.

Звери встали и возбужденно зашептались.

— Пусть зайчик первый попробует, — распорядился Волк.

Кто-то подтолкнул Антона к мешку. Мальчик сунул в него руку и вытащил ломоть мяса с толстым слоем желтого жира.

Раньше его вырвало бы от одного вида такого угощения, но не сейчас.

— Кушай, — пропищала Сова. — Это вкусно.

Антон положил кусок в рот и почувствовал, как по телу разлилось тепло. Мир вдруг переменился. Мальчик понял, что все вокруг по-настоящему живое. Он услышал, как стонет под снегом сухая трава, увидел, что у деревьев и звезд есть лица. Деревья ухмылялись, а звезды корчились в страхе.

— Правильно! — сказал он громко. — Бойтесь! Я допрыгну до вас и …

Он щелкнул зубами.

«Так, наверное, чувствуют себя пьяные, — подумал он. — Так, наверное… ». Но мысли обрывались, уступая место образам. Он забывал слова. Деревья двигались. Снег под ногами бугрился и полз.

Голова кружилась.

Звери с воем бросились к мешку, они толкались, рычали, лезли мордами внутрь и жрали мясо. Только Козел не ел, он все так же сидел, скрестив ноги в снегу, и смотрел вдаль на поля, казавшиеся теперь бескрайним белым морем.

— А вы почему не едите? — спросил Антон, с трудом подбирая слова.

— Почему же? Мы едим. Мы всегда едим.

Он повернулся, и в глазах его отразились силуэты зверей, рвущих мясо.

Проснувшись по будильнику, Антон привычным жестом нащупал на тумбочке очки. Надел их, потом снял и удивленно на них уставился. Это были новые очки, те самые, что забрал Семен. Задрав пижаму, он увидел, что синяка, расплывавшегося вчера чернильным пятном, не было.

Он долго сидел на кровати, силясь понять, что более реально — весь вчерашний день или этот странный сон. Выходило, что сон.

Антон спустился вниз, сказал удивленной маме, что все-таки отыскал очки. Безо всякого аппетита съел кашу, а когда собирался уже уходить, сверху спустилась, вся в слезах, Оля.

— Что случилось? — подбежала к ней мама.

— Мне сон приснился страшный.

— И о чем?

— Мне приснилось, что Тоша стал чудищем.

Мама рассмеялась и обняла ее, а Антон застегнул куртку и, не попрощавшись, выскочил на улицу. Идти через лес он больше не боялся.

На первом уроке Семена не было, а на второй пришли из милиции. Оказалось, что он вчера вечером отправился к другу играть в приставку и не вернулся. Антон невольно провел рукой по ободу очков и поймал на себе испуганный взгляд Ромы Пятифана.

Поползли слухи: говорили о маньяке, о том, что занятия отменят, и что милиционеры будут водить детей домой группами, но уроки шли своим чередом, а когда они закончились, Антон направился домой вместе с Полиной.

Дорогой к ним прибилась собака, которую они прежде кормили зефиром и бутербродами. Откупиться от ее умоляющего взгляда удалось лишь печеньем.

— Теперь не отвяжется, — сказала Полина. — Она тут живет, за школой. Ей будку даже построили.

В этот раз он проводил ее до самого дома и, стоя у ворот, спросил:

— А ты веришь в маньяка?

— Не знаю, — Полина немного помолчала, словно раздумывая, говорить или нет, но в конце концов добавила: — Я один раз видела кого-то под окном. В маске… вроде как птица…

По дороге домой Антон остановился на мосту и поглядел вниз, ожидая, что там появится еще одно имя, но снег был чист, и даже старых имен на нем не осталось.

Теперь Антон из ночи в ночь ждал прихода зверей, и когда однажды в начале февраля услышал стук, без колебаний распахнул окно.

На подоконнике стояла Сова.

— Пора! — сказала она.

Антон спустился во двор, и все повторилось. Он плясал со своими новыми друзьями, прыгал высоко-высоко и в прыжке тянулся руками к звездам, пытаясь сорвать их, как спелые яблоки, а Козел играл на флейте.

Антон веселился, но в глубине души знал, что все это затеяно ради одного — разбудить аппетит.

В этот раз угощал Медведь, и Антон больше не стеснялся. Он упал на колени вместе со всеми и рвал зубами мясо, а когда насытился, лежал в снегу, который казался сейчас теплым, как пуховая перина.

— Теперь ты понял, зайчик? — С зубов Лисы на снег падали крупные капли крови. — Понял наш голод?

— Да, — ответил Антон.

— А почему у него до сих пор нет лица? — спросила краснощекая Птица.

— Будет! — сказал Козел. — Следующей ночью. О… я помню эту ночь. Чудесная, восхитительная ночь, а угощение… — Он облизнул свою флейту, и только сейчас Антон заметил, что это была длинная кость, вся в кровавых подтеках.

— Все звучат по-разному, — добавил Козел, заметив взгляд Антона. — В этом и суть.

— Не забудь об угощении. В следующий раз твоя очередь. — Медведь погладил свое непомерно раздувшееся пузо.

— Угощение? — переспросил Антон.

— Да! — Медведь поднял со снега длинный кровавый ошметок, показал его Антону и забросил в рот. — Покажи, что ты умеешь, зайчонок. Нам нахлебники не нужны.

Когда звери ушли, поднялся ветер, заметая следы недавнего пиршества. Антон побрел домой. Ему хотелось свернуться калачиком прямо здесь, в снегу, и спать до следующей ночи, и лишь усилием воли он заставил себя идти. Во дворе он поднял глаза и увидел в окне своей комнаты лицо Оли. Та прижалась к стеклу и смотрела, похожая на привидение, с распахнутым в ужасе ртом.

Антон поднес палец к губам. Тс-с-с! Он почувствовал, что губы у него липкие и все еще покрыты кровью. Зачерпнув горсть снега, он утерся, а когда опять посмотрел на окно, сестры уже не было.

Он вошел в дом и, не особо таясь, поднялся в спальню родителей. Оля лежала между ними, притворяясь спящей. Антон долго стоял в дверном проеме, ожидая, когда же она выдаст себя, но, так и не дождавшись, ушел в свою комнату и сразу уснул.

Сестра теперь сторонилась его. Родители стали чужими, и порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. И снег казался таким мягким и теплым, а дом — вонючей клеткой. Лишь с Полиной он чувствовал себя хорошо, только так ни разу и не побывал у нее дома. Ему нравилось гулять с ней на улице, по снегу. Нравилось видеть, как холодный ветер румянит ее лицо. А дома? Нет. Дома все по-другому.

«Приходи, когда захочешь», — сказала она, но Антон не решался. Только обещал зайти в следующий раз.

«Скоро все изменится, — думал он. — Скоро у меня будет лицо. Может быть, тогда?»

Антон жил как прежде, вставал по будильнику, ходил в школу, ел в обед, спал ночью, но понимал теперь, что время движется совсем иначе. Оно не имело отношения ни к часам, ни к солнцу, ни даже к циклам луны. Оно было живым, оно текло в черноте между звезд и приходило тогда, когда пожелает. Ночь за ночью Антон терпеливо ждал, и вот одним утром, на исходе зимы, почувствовал его приближение.

Когда это случилось, он готов был танцевать, скакать по партам, кричать и смеяться. Рот его наполнился слюной, и ни взятые из дома бутерброды, ни пирожные из столовой не могли утолить его голод. День пролетел в забытьи, как пустой, ничего не значащий сон, и только вечером, лежа в кровати, он вспомнил об одной упущенной малости.

«Угощение».

В этот раз его очередь угощать.

«Черт, черт, черт!»

Антон забегал по комнате, точно где-то в ней мог быть припрятан мешок с мясом, потом вспомнил, что в холодильнике всегда лежало несколько килограмм мороженых костей для супа. Он спустился вниз, прислушался: родители смотрели боевик на втором этаже, а Оля, видимо, была с ними.

Открыв морозилку, Антон вытащил мясо, разорвал на нем пакет и укусил. Оно было твердое как деревяшка и такое же безвкусное. Пока кусок оттаивал во рту, мальчик посмотрел в окно. Темнело.

Он выплюнул мясо в раковину. Совсем не то. На что способны звери, если не получат угощение? Он вспомнил, как щелкал огромный и острый клюв Птицы, напоминавший ножницы, которыми на уроках труда резали листы железа.

И тут ему в голову пришла идея. Мерзкая, отвратительная.

«Нет!» — сказал он себе.

Он собрал в пакет мясо, положил его обратно в холодильник и вновь посмотрел в окно.

«Нет!»

Время шло.

Антон достал из ящика тяжелый кухонный нож и потрогал острие.

«Нет!»

А есть ли выход?

Он хотел уже подняться наверх, но вдруг решился: схватил нож, снова вытащил из холодильника мясо, надел куртку и вышел в синеватые сумерки. Никто и не заметил его ухода.

Антон прошел через лес, затем по мосту. Несколько раз мимо проезжали машины, слепившие его яркими фарами. Наконец он подошел к школе. Псина, как всегда, была там и встретила его, виляя хвостом.

— Песик! — позвал он. — Смотри, что у меня есть.

И высыпал на снег содержимое пакета.

Возвращался домой он уже в полной темноте, с пакетом горячего свежего мяса в руке. Из пакета капало, но с этим Антон поделать ничего не мог. Быть может, снег заметет следы к утру, а если нет — все равно. Сегодня у него появится лицо. Подойдя к дому, он тихонько, чтобы не скрипела, открыл калитку, но его заметили. Входная дверь приоткрылась, ударив в глаза полоской света, и в проеме показалась Оля.

Антон оскалился.

— Опять ты здесь! — прошипел он, и рука нащупала под курткой нож. — Все высматриваешь!

«Прыгай!» — произнес в голове голос Лисы.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.

«Господи, что я делаю?»

Он упал на колени в снег, разглядывая свои руки, перепачканные черной кровью.

— Оля! — сказал он. — Я не…

Оля осторожно, точно к сидящему на цепи зверю, подошла к нему.

— Тоша. Не ходи туда больше. Пожалуйста.

По щекам ее текли слезы.

«Я ел сырое мясо, — подумал Антон. — Я убил собаку».

— Не пойду. Никогда больше не пойду, — борясь с тошнотой, проговорил он.

Вместе они вошли в дом, и прежде чем отец или мама смогли увидеть Антона в таком виде, он швырнул куртку с ножом в кладовку, а сам заперся в ванной.

В дверь постучали.

— С тобой все нормально? — спросил отец.

— Да, пап, — Антон старался, чтобы голос его звучал как можно спокойнее. Глянув в зеркало, он понял, как сильно ему повезло, что по дороге никто не встретился. Лицо было все забрызгано кровью.

— Ты что, на улицу ходил? Ты же знаешь, что нельзя.

— Я во дворе был. Совсем недолго.

Антон встал под душ. Он не мог поверить, что действительно танцевал на улице, что ел мясо, что…

Его вырвало.

Остаток вечера Оля просидела в его комнате, они почти не разговаривали, но были вместе впервые за последние несколько недель, и этого вполне хватало. Она рисовала в альбоме, а Антон со страхом поглядывал на окно, надеясь, что ночь никогда не настанет.

Наконец Олю забрали спать, вскоре родители выключили телевизор, и в доме сделалось тихо, только поскрипывали половицы и стены. Дом ведь был деревянный, и, как говорил папа, живой.

Около двух часов ночи в окно постучали. Настойчиво, сильно, так, что задрожала оконная рама. Антон скатился с кровати и вместе с одеялом забился в угол. Стук не прекращался. Было удивительно, как этот звук, разносящийся, казалось, по всему дому, не разбудил родителей. Гость стучал и стучал с неумолимостью идиота, и, в конце концов, Антон не выдержал. Он подошел к окну, отдернул штору и едва не закричал.

Да, это была Сова, но теперь она изменилась, один глаз отсутствовал, а в маске, если это была маска, зияли дыры, сквозь которые виднелось розовое мясо. Сова раскрыла клюв.

— Мы ждем тебя, зайчик! — сказала она.

Антон увидел, как под маской движутся оголенные мускулы. Глядя в единственный немигающий глаз гостьи, он неожиданно для себя открыл окно и впустил ее.

Сова спрыгнула с подоконника, зашлепала ногами по полу и стала теснить Антона к выходу. Он спустился вниз, открыл дверь кладовки, достал окровавленную куртку и, словно под конвоем, вышел в поле, где остальные звери ждали его.

Они походили на битые временем игрушки. Лиса стала тощей, наполовину облезлой, медведь ползал по земле, волоча задние ноги как наполовину раздавленный жук, рога у козла были обломаны, и золотые блестки с них облетели.

— Видишь, что с нами стало, зайчик! — сказала Птица, едва ворочая клювом. — Но это ничего. Мы уйдем. Но будет зима, и мы вернемся.

— Его лицо! — прорычал Волк.

Козел, прихрамывая, подковылял к Антону и протянул ему маску. Та изображала морду зайца и сделана была из сваляной шерсти. Видно было, что маска очень старая, на ней едва-едва виднелись нарисованные нос и усы, а на щеке зияла дыра, стянутая толстыми нитями.

— Примерь ее! — велела Сова.

Антон поднес маску к лицу, но что-то в нем противилось этому. Маска была отвратительна. Ужасна. Она еле заметно шевелилась между пальцами.

— Не можешь, — прошипела Лиса. — Я же говорила. Съедим его и уходим.

— Нет! После угощения он ее наденет! — Медведь подполз к нему на передних лапах. — Сможешь ведь?

Антон кивнул.

— Тогда давайте начнем, — прорычал Волк.

Козел заиграл на флейте, только это больше не была мелодия, просто набор звуков, сыплющихся, как камни из ведра, и под это подобие музыки звери начали танцевать.

— Прыгай! — сказала Лиса.

Антон подпрыгнул.

— Еще! Еще! Еще!

Антон прыгал, а звери кружились вокруг. Лиса падала и поднималась, шерсть с нее сыпалась, как иглы с засохшей елки, Сова волочила крыло, медведь ползал, и мокрый темный след оставался за ним на снегу. Не было больше экстаза, только нелепый, пугающий танец калек. Это длилось совсем недолго, вскоре обессиленные звери повалились на землю. Стоять остались лишь Антон и с усмешкой глядевший на него Козел.

— Попробуй теперь надеть лицо, — сказал Волк.

Антон понял, что все еще сжимает в руках маску. Он поднес ее к лицу. Ему почудилось, что между волокон шерсти ползают какие-то существа, вроде белых червей, которые только и ждут, чтобы впиться ему в кожу.

— Не может! — проскрипела Птица, поднимаясь из снега. — Зря мы ждем. Нужно уходить.

— Сначала угощение!

Лиса после нескольких неудачных попыток поднялась. Под рваной шкурой у нее просвечивали кости или, может, палки, которые были у нее вместо костей, челюсть отвисла набок.

— Где угощение, зайчик?

— Да-да, угощение! — хором сказали остальные.

Антон долго не отвечал, раздумывая, а догонят ли они его, если он побежит.

— Я ничего не принес, простите.

Волк оскалился, кожа на его морде лопнула, и пасть с хрустом вытянулась, стала огромной. Никогда ни у одного волка, ни у одного живого существа не могло быть такой пасти.

В ужасе мальчик отступил назад, споткнулся обо что-то и повалился на спину. Он видел над собой глотку, заслоняющую небо и звезды, глотку, которая могла бы проглотить весь мир, если б захотела.

— Подождите! — прозвучал голос Козла. — Я не так все это помню. Потерпи немного, дорогой мой.

Волк замер, и долго висела тишина, в которой мальчик слышал только стук своего сердца.

А потом послышался голос:

— Тоша!

— Вот и угощение! — сказал Козел.

Антон почувствовал, что холод глубоко-глубоко проникает в него, до самого сердца, так что он никогда больше не сумеет отогреться.

— Оля, беги! — крикнул он.

— Тоша, с кем ты говоришь?

Антон поднялся и увидел, что звери сбились в кучу, из которой торчали лишь глаза и распахнутые пасти. Теперь казалось, что это один зверь, сделанный из костей, зубов и плешивых шкур. Это нечто обходило Антона и приближалось к Оле.

— Оля, уходи! — Антон заслонил сестру и заорал в темноту: — Не трогайте ее!

— Она наша, зайчик, ты сам привел ее.

— Тоша, пойдем домой, пожалуйста!

— Если ты не отойдешь, мы найдем другого, а тебя съедим, ее съедим, войдем в твой дом и съедим твоих родителей. Отойди. Это твой дар. Твоя плата. Угощение.

Пасти и клювы распахнулись, готовые рвать мясо, но в последний момент Антон крикнул им:

— Стойте!

Звери остановились. Мысли бешено вращались в голове. И вдруг он понял, что нужно сказать. Взгляд его уткнулся в козлиную голову, торчащую из темноты. Козел кивнул, словно прочитав его мысли.

— Она не угощение. Она просто пришла. А угощение… оно… оно еще будет.

— Когда?

— Сейчас. Сейчас.

— Не та ли это падаль, что лежит у тебя во дворе, зайчик?

— Нет. Нет. Я покажу.

— Я же говорил, — произнес Козел.

Антон повернулся к Оле, и то ли было что-то в выражении его лица, то ли она, наконец, увидела Их, но она с криком бросилась домой. Мальчик проводил ее взглядом, и когда в окнах зажегся свет, двинулся к лесу, а звери тронулись следом.

Антон вышел к поселку, темному и мертвому. Нашел нужный дом, перебрался через забор и постучал в дверь. Полина говорила, что отец ее часто работает по ночам, но даже если он дома — какая разница.

Стучать пришлось долго, а звонка Антон отыскать не смог. Наконец за дверью послышался шорох, а потом испуганный голос:

— Кто там?

Полина.

— Это я, — сказал Антон, надевая маску. — Как и обещал.

Сентябрь 1 2017

Лишний вагон.

В электричке, которой я каждый день езжу до станции Зеленый бор, всегда десять вагонов. Но тот был одиннадцатым.

Я угодил в него случайно, по собственному ротозейству. На Ярославском вокзале прыгнул не в ту электричку: наша идет через Болшево на Ивантеевку или Фрязино, а эта была до Фрязево.

Разница вроде несущественная, верно? Всего-то одна буква в конце. Но все, кто ездят по Ярославке, знают, что сходства между ними нет: одно поселок, другое — город, и расположены на разных ветках. Так что и электрички на эти станции разные ездят.

Задержавшись на работе, я опоздал к семи пятнадцати на вокзал. Пришлось бежать. Расталкивая народ, выходящий из метро, пихая локтем чужие спины и бока, я пролетел мимо светового табло и не заметил, что расписание поменяли. Какой-то мужик в тамбуре электрички, стоявшей на перроне, хохотал над чем-то со своими приятелями и, скорее всего, не расслышал, когда я, задыхаясь, спросил его на бегу:

— На Фрязино идет?

Мужик кивнул и отвернулся, продолжая ржать. А я… попал.

Когда головной вагон, качнувшись на стрелке, подваливал уже к Мытищам, машинист объявил, что электричка идет до Фрязево. Я тут же очнулся от дремы, постоянно одолевающей меня в транспорте.

— Фрязево? Он сказал — Фрязе-во?! — спросил я у попутчиков.

— Ну да! — откликнулась интеллигентная дама в спортивном костюме с целым арсеналом садоводческих орудий в охапке. Дернув плечом, она неодобрительно покосилась на меня.

Я подскочил на месте и принялся продираться, бормоча извинения, сквозь этот ее арсенал: грабли, лопата, ведра… Робкие интеллигентные проклятия посыпались мне в спину.

— Простите, извините, — как заведенный, повторял я, пролезая сквозь битком набитый вагон к выходу. Электричка встала; те, кто собирался выйти в Мытищах, уже покинули вагон. На моем пути оказались те, кто, напротив, собирался в вагон войти.

И это, доложу я вам, совсем не весело.

Я выкарабкался на перрон с отдавленными ногами и новым синяком в районе правого ребра. И уперся взглядом в распахнутые двери электрички. На Фрязино!

Она стояла с противоположной стороны, на третьем пути. И уже готовилась отходить. Я бросился вперед, нагнув голову, как самый отчаянный американский регбист, и в последнюю секунду влетел в уже закрывающиеся серые двери поезда.

«Все-таки повезло!» — подумал я.

— На Фрязино? — для верности спросил у какого-то паренька, который, оглядываясь, выходил из вагона в тамбур.

— Да, — бросил он и, открыв дверь справа от меня, перешел по качающимся платформам сцепки в следующий вагон. Там было столько народа, что стекла запотели от человеческого дыхания.

Я посмотрел влево: в соседнем вагоне было куда свободнее. Вслед за парнем оттуда вышли еще трое: краснолицый здоровяк и женщина с мальчиком лет двенадцати.

Для чего бы этим людям покидать свободное пространство и уходить толкаться в переполненный вагон? Заметив эту странность, я тогда не особенно задумался. Мало ли? Может, они переходят в последний вагон перед своей остановкой? Чтобы потом, сойдя с электрички, сократить путь до выхода с платформы. Я сам так часто делаю, когда тороплюсь.

Я пошел в тот вагон, где пассажиров было меньше.

Их оказалось там настолько мало, что никто даже не стоял. Вечером это редкость. А в середине вагона отыскалось свободное место, чтобы сесть.

Радуясь своему везению, я устроился возле окна рядом с двумя увлеченными разговором женщинами и спящим мужиком в охотничьей куртке маскировочной расцветки.

Мужик спал, опустив голову на руки, сложенные по-школьному на старом, туго набитом абалаковском рюкзаке. Он держал его на коленях. Из рюкзака торчала рукоять складного спиннинга.

— Умаялся, рыбак! — сказал я, кивнув сидящим напротив женщинам. Когда у меня хорошее настроение, я всегда разговариваю с попутчиками. Сказал и улыбнулся. Я был добродушен и вежлив. Но женщины, замолчав, переглянулись и посмотрели на меня так, будто я их ножом пощекотал.

Одна вдруг побледнела и, схватив подружку за руку, потащила ее к выходу. Подруга, явно ничего не понимая, бежала за ней, продолжая трещать на ходу.

Чудачки. Я сел напротив спящего мужика и уставился в окно. Противошумные щиты в серых цветах РЖД, серые столбы, дома и дачки, заборы и лесополосы, холмы и болотца, переезды и огороды — типичный подмосковный пейзаж, монотонно мелькающий перед глазами, вскоре сморил и меня. Я привалился головой к стеклу, поежился и заснул.

Мне приснился звук. Тот самый, который называют «белый шум». В комнате деда много лет назад стоял старый телевизор «Фотон». По сути, он давно служил подставкой для более нового южнокорейского телика. Но я помню, как однажды мы с приятелем из чистого любопытства включили допотопное чудище в розетку. Хотели проверить, работает ли? Чудище работало. В разболтанном гнезде штекер антенны не держался, и чудище оглушило нас шипящим неземным ревом.

Вот этот звук и приснился мне теперь. Электричка то прыгала в непроглядную тьму каких-то тоннелей, то, выскакивая наружу, пролетала мимо знакомых подмосковных поселков, то возникали за ее окнами непонятно откуда взявшиеся чужие небеса чужих планет, а то пропадало все. Пространство змеилось и прыгало полосами, как картинка в старом дедовском телевизоре. И все это сопровождалось оглушающим белым шумом. Словно кто-то переключал каналы. Или, может быть, эти тоннели в пространстве?

— Вот этого, справа, — услышал я чей-то голос, и эта фраза мне страшно не понравилась. Я дернулся и очнулся.

В вагоне электрички царил кромешный мрак.

Но спустя мгновение лампы под потолком вагона мигнули и загорелись, как ни в чем не бывало.

Первое, что бросилось в глаза, — бледное лицо парня через два ряда напротив от меня. Он сидел и улыбался.

— Какая станция? — моргая и дрожа со сна, спросил я у него, ведь он смотрел мне прямо в глаза.

Парень не ответил.

Электричка с гулом влетела в темный тоннель, и свет погас снова. Когда он опять зажегся — через пару секунд — парень-молчун оказался уже на один ряд ближе ко мне. Воспользовавшись темнотой, перемахнул через спинки скамеек. Но сидел он все так же неподвижно, спокойно. Растягивая губы в застывшей ледяной улыбке мертвеца.

А рядом с ним возникли еще двое.

Электричка пронзала ночь, чередуя полосы света и тьмы, тоннелей и пейзажей, рева и тишины. А этих странных попутчиков напротив стало уже пятеро.

И они смотрели на меня. Не двигаясь. Не шевелясь. Молча. С приклеенными улыбками на резиновых серых физиономиях.

Темнота и свет в вагоне мелькали, как полосы на экране старого телевизора. Но, когда лампы загорались, я мог видеть каждую мелочь совершенно отчетливо.

Даже то, как поблескивает слюна на влажных острых зубах, приоткрытых покойницкими улыбками.

Стоило погаснуть свету, и страх душил меня. Чертовы тоннели! Только… Стоп! А откуда они вообще взялись?! Ведь на нашей ветке ни одного тоннеля не было. Я каждый день езжу, мне ли не знать?

Сообразив это, я облился холодным потом.

Захотелось сбежать, но под взглядами странных попутчиков я не смел пошевелиться.

А может, я сплю и все, что вижу сейчас, — банальный кошмар?

Жалкая, трусливая мыслишка.

Я оказался с зубастыми мертвецами наедине: другие пассажиры, почуяв неладное, давным-давно покинули вагон. Оставался еще рыбак, но он продолжал безмятежно спать на своем рюкзаке. А я бодрствовал. Кажется…

И еще мне кажется, что их улыбки гипнотизируют, обездвиживая меня, лишая воли к сопротивлению.

В ушах зашумело. Кровь застучала в висках. В глаза словно клею налили. Голова отяжелела, и какая-то мутная кровавая пелена расплылась по всему вагону… Ничего не вижу. Не слышу. Сердце стучит. И колеса поезда. И тьма…

Последним усилием воли я поднял голову и вдруг заметил, что двери вагона открыты: кто-то стоит там, на пороге, и машет рукой.

— Эй, парень! Давай сюда! — услышал я будто издалека.

Туман в глазах растаял. Теперь я видел ясно, что у распахнутых дверей стоит человек в форме железнодорожника. Контролер?

— Бегом! Бегом сюда! — крикнул он опять и замахал мне. — Скорее!

Его громкий сердитый голос разрушил мое оцепенение.

Я дернулся и обрадовался: руки и ноги снова меня слушались.

Наклонившись вперед, я стукнул спящего рыбака по загривку, потряс за плечо:

— Эй, мужик! Проснись. Вставай!

Спящий что-то обиженно пробурчал и, дернув плечом, сбросил мою руку.

— Проснись! Вставай. Идти надо! — орал я в сонное, мятое, злое лицо. Даже этого чужого человека мне вовсе не хотелось оставлять на произвол зубастым покойникам с их гипнотическими улыбками.

— Едрен-батон, гребаный петушила! Че привязался, козел?! — Рыбак очухался, но первой в нем проснулась агрессия. Он оттолкнул меня с воплем: — Пошел ты на хрен! — и сунул мне под нос кулак с наколотым у большого пальца синим якорем. — Ты знаешь, кто я? Саня Ширин. Меня вся Ивантеевка знает. Только тронь еще — костей не соберешь, понял?!

Поезд задрожал. В рамах затряслись и звякнули стекла. В уши снова ударила волна шума — поезд втягивался в очередной тоннель.

— Беги сюда! Брось его! Скорее! — вопил от дверей дядька в железнодорожной форме.

Улыбчивые мертвецы были уже совсем рядом. Я оставил несчастного Саню Ширина и кинулся к выходу. Железнодорожник-контролер придержал раздвижные двери, я выскочил, и они со стуком схлопнулись за моей спиной.

Последнее, что я увидел за мгновение до того, как поезд прыгнул в темноту, было изумленное лицо рыбака и узкие высокие фигуры, сгрудившиеся над ним. Один из мертвецов отнял и выбросил в сторону его рюкзак, а потом впился зубами в щетинистый кадык. Другой вцепился в плечо, третий — во все еще поднятый кулак с наколкой. Шипение мертвецов, странный гул, исходящий от них, и звонкое клацанье зубов заглушил рев поезда в тоннеле.

Я невольно зажмурился.

А когда открыл глаза — все уже кончилось.

Я стоял в тускло освещенном тамбуре. Прямо передо мной находились двери вагона. Только это был другой вагон.

Сквозь прозрачные стекла дверей я видел, что внутри полным-полно народу, и некоторые пассажиры как раз намереваются выходить, пробираются по проходу к дверям. За окнами навстречу бежали из темноты огоньки фонарей приближающейся станции.

Выдохнув, я оглянулся: дядька-контролер стоял рядом. Заметив мой взгляд, он снял форменную фуражку, вытер платком вспотевший лоб и сказал:

— Да. Вот так. В другой раз не попадайся к ним.

— К кому? — не понял я. — Кто это? Вы полицию-то вызвали?

— Да какая там полиция? Лишний вагон это был. Ловушка. Что они такое и откуда берутся — понятия не имею. Цепляются к нашим поездам… Вечером обычно. Встрянут вот так, посреди наших вагонов. И кто зазевается… Заснет или так, по глупости. Того кушают, значит. Потом уходят.

— Бред. Дичь какая-то, — сказал я. Неужели кошмар продолжается? Я ведь только что своими глазами видел… Может, мне только показалось, что видел? Я ведь заснул. А этот придурок, вполне возможно, надо мной издевается. — Так, — сказал я. — Допустим. И как же, по-вашему, к ним можно не попасться? Если они такие… летучие фантомы? — спросил я, все еще улыбаясь. Чувствовал я себя паршиво. Как в младшем классе школы — только и ждешь, что сейчас кто-то первый не выдержит, фыркнет, и все рассмеются. И станут дразнить за доверчивость, показывая пальцами. И бить по плечу со всей силы. Доказывая при этом, что такая «наука» — мне же и на пользу.

Этот тоже, небось, в «спасители» набивается. Шустрый хрен, сразу видно. В особенности меня бесил невозмутимый вид контролера.

— Смотри, — разминая в руках фуражку, сказал он, — все просто. Когда в электричку садишься, вагоны считай. В наших поездах всегда четное число вагонов. Так по технологии положено. Когда лишний прицепляется — будет нечетно.

— Бред какой-то, — разозлился я.

Люди выходили из вагона и скапливались в тамбуре, создавая толкучку. Меня пихали локтями с обеих сторон. Электричка замедляла ход перед станцией.

Я взглянул на часы: десять пятнадцать. Значит, моя. По расписанию в это время всегда Фрязино.

— Знаешь что? — сказал я контролеру. — Не пил бы ты, папаша. Если еще не запойный, конечно. Хотя, что вам тут еще делать? Катаетесь целый день…

— Что ж, — сказал контролер, водружая свою фуражку обратно на шишковатый лоб. — Во всякой профессии свои секреты. Я давно на железке работаю. И могу сказать точно: лишние вагоны-ловушки бывают…

Электричка дернулась и встала. Двери открылись. Я увидел впереди огни станции, аллею фонарей на перроне. Услышал запах шашлыка из пристанционного гриль-бара. И мигающие электрические буквы… ЗИНО над зданием маленького вокзала.

И засмеялся: наконец-то я дома. Конец приключениям!

Шагнул на платформу. Люди в тамбуре продолжали стоять. Никто почему-то не вышел вслед за мной.

— А бывают ловушки-станции… И лишние пассажиры, — сказал контролер, кривя лицо в непонятном для меня сочувствии. Двери электрички захлопнулись, и поезд, гудя и набирая ход, умчался в ночь. Когда он отъехал, надпись большими светящимися буквами на здании вокзала с противоположной стороны открылась полностью: МРАЗИНО.

Что-то не припомню я такой станции на нашей линии. Неужели все-таки сел не на свою электричку? Я оглянулся и только тогда увидел…

Август 31 2017

Герань.

В день, когда это началось, ничего, как обычно, беды не предвещало — погода была отличная, и я, вместо того, чтобы трястись в маршрутке, решила прогуляться до дома пешком — благо было не очень далеко, особенно если идти через дворы. И в одном таком дворе меня остановила старушка. Обычная такая благообразная бабулька: видавшее самого Брежнева пальтишко с побитым молью воротником, вязаный беретик, выцветшие голубые глаза, а в руках — горшок с геранью.

— Деточка, возьми цветочек.

Я с недоумением уставилась на неё.

— Жалко выкидывать, смотри, какой красавец вырос. Я, понимаешь, к сыну переезжаю, с внучком сидеть, а у него аллергия. Напридумывали болячек, мы вот всю жизнь жили, и никаких аллергий не было. Экология, видишь ли. А какая тут экология, выдумки одни и мракобесие, — старушонка сокрушенно покачала головой.

— Цветок, конечно, жалко, — согласилась я исключительно для приличия. — Только они у меня не приживаются — поливать забываю. Вы лучше у соседей спросите, может, они возьмут.

— А что соседи? — отмахнулась бабулька. — А ты, я вижу, женщина приличная. Да ты не робей, бери, про этот точно не забудешь.

И не успела я опомниться, как она всучила мне горшок и с крейсерской скоростью засеменила прочь.

Поскольку женщиной я и правда была приличной, пришлось тащить герань домой. Ну не выкидывать же её, тем более практически на глазах у бывшей владелицы. А дома я водрузила горшок на подоконник возле кровати, справедливо рассудив, что если он будет постоянно маячить перед глазами, то, возможно, избежит судьбы парочки полностью пожелтевших кактусов. Кстати, кактусы я на всякий случай поставила рядом, хотя особой надежды на то, что полив им как-то поможет, у меня не было.

Воспитывать самодисциплину мне удалось недолго, и регулярные орошения закончились, не успев как следует начаться. Не умею я заботиться о цветах, да что там, себе ужин приготовить иногда забываю. В общем, пророчество старушки не сбылось, и скоро на моём окне красовалась высохшая палочка со сморщенными остатками листьев — видимо, судьба была гераньке закончить свои дни на свалке.

Я уже собиралась проводить её в последний путь, когда заметила, что из земли пробиваются свежие зелёные ростки — видимо, воля к жизни у растения была такая, что победила даже законы природы. И уже из чистого любопытства не стала её поливать. А геранька между тем росла, и даже сухой стебель снова зазеленел — натуральный феномен.

Через пару недель цветок заколосился пышным цветом, а я начала чувствовать слабость — меня то и дело одолевали приступы сонливости, лицо осунулось, сконцентрироваться на работе удавалось с трудом.

«Пора завязывать с диетой», — решила я и взяла отпуск, чтобы заодно поправить пошаливающие нервы. Кстати, вопреки своему плачевному состоянию, спала я как убитая — даже не спала, а как будто проваливалась, едва голова касалась подушки.

Через несколько дней усиленного приёма шоколада и романтических комедий лучше мне не стало, и я почти решилась записаться к врачу, поневоле заподозрив неладное.

Той же ночью из сна меня вырвала сигнализация, сработавшая в одной из припаркованных во дворе машин. И не успев даже как следует очнуться, я почувствовала, что со мной творится что-то странное — правая нога зудела, и по ней как будто что-то ползало. «Паук», — блеснула в голове паническая мысль, и я молниеносно включила лампу и скинула с себя одеяло. На моей ноге и правда что-то шевелилось, но только не насекомое, а нечто вроде клубка красной паутины, которая тянулась прямо из горшка с чертовой геранью. А красной она была потому, что тончайшие нити каким-то образом проникали прямо под кожу.

Я взвизгнула и принялась отдирать от себя эту мерзость, после чего схватила горшок и как была, босая и в ночнушке, побежала на улицу и бросила его возле переполненного мусорного контейнера. Чуть позже туда же отправили и высохшие кактусы.

Остаток ночи я просидела на кухне, ощупывая ноги — мне всё казалось, что под кожей что-то шевелится. В конце концов, я так и уснула.

Утром произошедшее показалось мне форменным бредом, и я, придумав себе какое-то пустяковое поручение, вышла из дома, решив по пути посмотреть на цветок. Но и мусорный контейнер, и пространство вокруг него были абсолютно пусты.

Я не знаю, существовали ли на самом деле отвратительные отростки, сосущие мою кровь, или всё это было не более, чем игрой больного воображения, но через несколько дней мне стало лучше.

С тех цветов домой я не приношу, даже обычных букетов, и иногда размышляю, что стало с той геранью. Очень надеюсь, что её успели отвезти на городскую свалку раньше, чем кто-то прельстился её красотой и забрал к себе в дом.

Август 31 2017

Или хотя бы съест.

\
Рыбачили в безлюдном, очень уютном и красивом месте. Наловили… ну, врать не хочу, а в правду вы всё равно не поверите. В общем, клёв был фантастический.

Довольные, сварили уху, наелись от пуза, хряпнули водки; не очень много, меньше поллитры на компанию. Пили не все: Тимур, большой и умный овчар, естественно, не стал. Да мы ему и не предлагали. Кроме него нас было трое: я, мой старый товарищ Вовчик и его хмурый знакомый по имени Шур. Шурик значит, Сашка, Александр. Вот о нём-то речь и пойдёт.

Вовчик взял его с нами развеяться. Так-то мы чужих с собой не берём. Тем более в такие особые, недавно обнаруженные богатые места. Но Вовчик за него очень просил — дескать, совсем приуныл человек, очень плохо ему. Что-то не то в личной жизни. Ну ладно, если так — почему бы и не взять? Поехал с нами.

Рыбак из Шура оказался никудышный. Всё делал правильно, но видно было — не его это. Да и не тут, не с нами он душой находился, где-то витал всё время. Только к вечеру немного оживился. Ну, для того его и брали, отвлечься.

Выпили, в общем, водки, потравили байки, залезли в палатку спать. Тимур остался снаружи. Всё как обычно, всё как всегда. А вот дальше…

Проснулся я от… да даже не знаю, от чего. От тишины, наверное. От нехорошей тишины, гнетущей. Такой на природе не бывает ни днём, ни ночью, тем более рядом с водой. Рыба плещется, камыш качается, шелестит на ветру… А тут ничего, ни звука. Сразу как-то очень неуютно стало. И тут звуки появились.

Сначала Тимур к нам в палатку залез, поскуливая. Скулил тихо, как будто шёпотом. А овчар наш, между прочим, и волков гонял, и на кабаньей охоте не раз бывал. Вот уж кто не из трусливых, так это он. А тут скулил, как побитый щенок. Не защищал нас, как положено — сам защиты просил. А затем…

Затем засмеялся кто-то снаружи. Негромко так, по-детски. Словно бы маленькая девочка. И как будто в подтверждение — хлопки в ладоши. Тоже негромкие и неумелые, детские. И шелест. Тоже тихий, в общем, но очень уж… Даже не знаю. Тихий, но много его. Словно бы огромная, очень огромная змея по траве ползёт. Тихо ползёт, осторожно, но травы подминает много. И опять детский смех.

Я как представил себе эту маленькую девочку с огромной змеёй вместо ног, радостно ползущую к нам в темноте, хлопая в ладоши… Так у меня сердце в пятки и ушло, а волосы по всему телу дыбом встали. В палатке нашей, понятное дело, уже никто не спал. Все дышали через раз и слушали, что там снаружи происходит… А шелест этот всё ближе, всё слышнее… И смех тоже…

И вот тут этот, значит, знакомый Вовчика, Шур который, спокойно так расстёгивает спальник и лезет вон из палатки. Буднично, не торопясь, но и не сомневаясь. Словно бы позавтракать. Вылез и что-то там, снаружи, сказал. Первый раз я не расслышал — от удивления, наверное, — но он повторил.

— Ну и где ты? Поговорить хочу.

А ему кто-то и отвечает! Детским таким голоском, как и смеялся. Это я тоже не разобрал — да и не особо хотелось. А хотелось мне завернуться в спальник, зажмуриться покрепче и провалиться в глубокий сон. Или под землю поглубже. Сердце так в пятках и оставалось всё это время. Но я всё равно продолжал слушать.

— Давай сейчас, — это опять вовчиков знакомый. А ему снова кто-то что-то детским голосом в ответ — так же неразборчиво, но уже менее уверенно. И с какой-то злобой, что ли… Дети так не говорят. Что-то, видимо, не заладилось у той огромной змеюки, которая с Шуром разговаривала.

— Ну вот когда созреешь, тогда и зови, — сказал Шур с такой, знаете ли, досадой в голосе. Словно бы последнюю надежду у него отняли. И обратно в палатку полез. В спальник упаковался, а нам с Вовчиком и выдал, грустно-грустно:

— Спать, мужики. Не будет ничего…

Снаружи пошуршало ещё немного, затем стихло. И смеха с аплодисментами тоже больше не было. А когда Тимур из палатки вылез, нас с Вовчиком совсем отпустило. Шур же к тому моменту уже и похрапывать начал. Ну и нас постепенно сморило.

Утром мы про этот случай не говорили. Да и потом не обсуждали — не тянуло как-то. Только Шур ещё грустнее стал, да и нас с Вовчиком как-то этой своей грустью заразил. Вовчик его весь свой НЗ коньячный выпить заставил, что для Вовчика совсем нехарактерно. Тот поблагодарил, но выпил, как чай, никак на него не подействовало.

Вот, собственно, и всё. Только через год с небольшим Вовчик упомянул, что этот его знакомый, Шур, с которым мы на рыбалку как-то ездили, пропал. Родные выяснили, что он вышел из дому, купил в охотничьем магазине спальник, сел на междугородний автобус, и больше его никто не видел.

Жаль человека, конечно. А то место, где с ним рыбачили, мы с Вовчиком больше не посещали. Я вот только думаю, что надо бы туда съездить, надо. Одному, конечно, а то мало ли… Не знаю, что Шур у той змеюки получить рассчитывал, да только у меня сейчас тоже разлад в личной жизни. Такой, что жить не хочется. И не боюсь уже ничего. Что делать, как быть — не понимаю…

Приеду на то место, выйду ночью из палатки, заслышав детский смех, и спрошу:

— Ну и где ты? Поговорить хочу.

Авось и подскажет что-нибудь. Или хотя бы съест.

Август 30 2017

Слухи

Месяц назад Инна переехала в Москву. Вернее, в Подмосковье, но для девушки, всю жизнь мечтавшей вырваться из оков родного индустриального гиганта, разница была несущественная. Час на электричке — и ты уже в столице. Час обратно — и ты в сером уродливом городишке, куда люди приезжают поспать, чтобы утром вновь окунуться в сияние заветной Москвы.

Инне везло, она быстро нашла работу. Супермаркет в центре столицы. Неплохой старт, считала она.

Впрочем, засиживаться слишком долго за кассовым аппаратом Инна не планировала. Как и тысячи других девочек из провинции, она надеялась встретить того самого москвича, который заберёт её из супермаркета, из съёмной квартиры и под марш Мендельсона поселит в черте МКАДа.

Задача, конечно, не из лёгких. Сегодня Инна отработала свой первый день в новой смене: до 22.00. Прибавьте час на дорогу и попытайтесь найти время на поиски жениха.

«Ничего, — думала девушка, выходя из междугородней электрички. — Главное, я освоила московский акцент».

Вместе с небольшой группой людей она спустилась с вокзальной платформы и оказалась на ночной улице. Пассажиры, что ехали с ней, быстро рассеялись по сторонам, оставив её одну.

Непривычная после столичного шума тишина зазвенела в ушах. Инне и днём не очень нравилось в этом захолустье: провинциалка, она всё же выросла в городе-миллионнике. Ночью Подмосковье выглядело угрожающе. Пятиэтажки тонули в безмолвии, изредка нарушаемом пьяными вскриками или тоскливыми песнями. Горящие окна были такой же редкостью, как горящие фонари.

Всю смену ей предстояло возвращаться домой в темноте. В одиночестве.

«Это временно», — подбодрила она себя и пошла к домам. Каблучки громко застучали по асфальту. Словно азбука Морзе, призывающая случайных маньяков познакомиться с беззащитной жертвой.

«А тот Емельянинов, консультант из отдела электроники, не так плох», — подумала Инна, опасливо косясь на обрамляющую аллеи сирень. В воздухе пахло цветами и мочой.

Вдалеке залаяли собаки, чьи одичавшие стаи были бичом провинции. Из окон выплеснулись аккорды бытовой ссоры.

— Придушу, сука! — зазвенел невидимый голос, а потом включился Высоцкий. Достаточно громко, чтобы под песню о волках можно было неслышно душить.

Инна ускорила шаг.

Впереди замаячил дом, в котором она снимала квартиру. Девушка миновала ряд гаражей-ракушек, доминошный столик и электрическую будку. Пересекла детскую площадку с врытыми в землю автомобильными покрышками. Она никогда не видела здесь детей, да и с соседями сталкивалась редко. С работы её встречал лишь похожий на языческого идола деревянный чебурашка. Но в этот стремящийся к полночи вечер во дворе было людно.

Инна заметила их издалека. На лавочке у подъезда, освещённые единственным горящим окном, сидели три фигуры. Невероятная массовость для здешних мест.

Тревожные мысли заполнили голову девушки. Вдруг это наркоманы? Вдруг они захотят её ограбить или изнасиловать? Откликнется ли кто-нибудь, если она начнёт кричать? Придут на помощь или безразлично отвернутся к настенному ковру?

«Нужно было купить газовый баллончик, как советовала мама».

Но в следующую секунду от сердца девушки отлегло. Правду говорят, что у страха глаза велики. Никакие это не наркоманы, а всего-навсего три засидевшиеся допоздна старухи.

Инна, незадолго до переезда похоронившая бабушку, испытывала к пожилым людям трогательные чувства.

Упрекнув себя в малодушии, она пошла к подъезду.

Раньше девушка не замечала, чтобы на местных лавочках кто-то сидел. Наличие дворовых бабуль вдруг сделало подмосковный городок милее.

До Инны донеслись обрывки беседы:

— А я вам говорю, тлен. Не было там жидкости, как труха всё. Берёшь, оно ломается, сухенькое. Ни крови, ни лимфы. Только пыль…

Говорившая старушка — Инна хорошо видела всех троих — была грузной женщиной с коротко постриженными волосами и орлиным носом. Одетая не по погоде тепло, в мужской свитер с американским кондором, она обмахивала себя каштановой веткой.

— Чушь! Там брызгало всё. А где от газов треснуло, там сочилось. Густо сочилось, с запахом. В ней мотыльки выросли и вылетали потом, жались к полиэтилену изнутри. Красиво…

Возражавшая женщина была маленькой и округлой, в толстых очках с роговой оправой. Она вязала, используя необычайно длинные и неровные спицы. Спицы стучали друг о друга, ковыряя траурно-чёрную пряжу.

— Добрый вечер! — сказала Инна, поравнявшись с лавочкой.

Маленькая старушка подняла на неё комично увеличенные диоптриями зрачки и дважды моргнула. Не удостоив новую соседку приветствием, она вернулась к вязанию. Старушка в свитере окинула Инну мрачным взглядом и едва слышно фыркнула. Третья же, та, что молча сидела посередине, даже не посмотрела в её сторону.

Самая худая и, должно быть, самая старая из женщин, третья старуха была одета в дюжину одёжек и держала на коленях картонную коробку с семечками. Высушенное временем лицо было опущено вниз, изуродованные артритом пальцы безучастно перебирали содержимое коробки.

Инне стало обидно за то, что с ней не поздоровались, но она вспомнила: это Москва (ну, почти Москва), и здесь свои представления о вежливости.

Демонстративно повернувшись, она пошла в подъезд.

— Слыхали, опять в метро рвануло, — сказала старуха с кондором.

— Ещё бы, — отозвалась старуха со спицами. — Тринадцать жертв!

— Четырнадцать. Безруконький в больнице помер.

— Кишки, говорят, на поручнях весели.

— Мясорубка… а террористов не найдут.

— Никогда не найдут.

«Какой ужас», — передёрнулась всем телом Инна. «Терроризм», слово из телевизора, с переездом в Москву обрело реальные угрожающие формы.

Железные двери подъезда уже закрывались за ней, когда старуха с кондором сказала старухе со спицами:

— Инка.

И та ответила:

— Шалава.

На следующий день про теракт заговорили все: и работники супермаркета, и посетители. Люди взволнованно звонили близким, перешёптывались, горестно вопрошали, чем занимаются милиция и правительство. Плазменные телевизоры в отделе электроники говорили голосом Арины Шараповой:

— Тринадцать человек погибло, около тридцати доставлены в больницы с травмами различной степени тяжести. По предварительным заключениям бомба была оставлена под сидением в задней части вагона…

— Когда это произошло? — спросила изумлённая Инна у Вовы Емельянинова.

— Пару часов назад.

— Не может быть!.. Я же вчера об этом слышала…

— Ты что-то путаешь. Наверное, ты слышала о каком-то другом взрыве. Эй, с тобой всё в порядке?

— Да-да… — пробормотала девушка, хотя никакого порядка в её душе не было. И лишь фляга с коньяком, любезно предложенная Емельяниновым, успокоила её.

Начальство объявило короткий день. Инна вернулась в Подмосковье засветло и занялась домашними делами. Около одиннадцати вечера она решила посмотреть телевизор, о чём немедленно пожалела.

— Мальчик, которому во время сегодняшнего теракта оторвало обе руки, умер в больнице, не приходя в сознание. Таким образом, он стал четырнадцатой жертвой потрясшей мир бойни. Напомним, что…

Инна выключила телевизор и подошла к окну. С высоты четвёртого этажа она видела ночной двор, петельки врытых в землю покрышек, деревянного чебурашку. Она открыла окно и посмотрела вниз.

На лавочке сидели три тёмные фигуры. Бабушки, которые гуляют по ночам.

Грузная старуха обмахивала себя веткой каштана, старуха в очках дёргала спицами узлы пряжи, старуха в центре молча перебирала семечки.

«Грымзы», — зло подумала Инна, вспомнив, как вчера её ни за что обозвали шалавой.

«Облить их, что ли, холодной водой?».

Представив результат такого хулиганства, девушка захихикала. На самом деле она никогда не решилась бы на подобный поступок.

— Слыхали,— неожиданно отчётливо произнесла старуха с кондором, — Лёшку Талого подрезали.

— А то! — подтвердила старуха со спицами. — Дружки же его и подрезали. Восемь ножевых.

— В селезёнку, в почки, в печень-печёнушку прямо…

Казалось, женщины наслаждаются, перечисляя кошмарные подробности чужого несчастья. В голосе звучало нескрываемое удовольствие.

— Умер, как пёс, в подъезде, — приговаривала старуха с кондором. — Кровушкой истёк, холодненький, покойничек теперь, совсем покойничек…

Инна резко захлопнула ставни. И вновь в последний момент услышала:

— Шалава!

Настали долгожданные выходные. Погода стояла прекрасная, в окна лился запах цветущих растений. Инна выпорхнула из квартиры, напевая под нос незатейливую песенку. С утра ей позвонил Емельянинов, предложил показать Москву. Самое время презентовать шикарное синее платьице, привезённое с малой родины. Оно отлично сидело на ней, подчёркивая достоинства фигуры. А как соблазнительно обтягивало попку!

Крайне довольная собой, Инна стучала каблучками о ступеньки подъезда. Между вторым и третьим этажами цокающий ритм сбился. Она остановилась перед группой парней, рассевшихся на ступеньках и преградивших ей путь. Типичные завсегдатаи постсоветских подъездов, короткостриженные, худые, с криминальной мглой в глазах.

Сердце Инны застучало быстрее. Она ощутила на себе насмешливые, оценивающие и одновременно презрительные взгляды. Пожалела, что у платья такой глубокий вырез.

«Это просто малолетки, — подумала девушка. — Они ничего мне не сделают».

— Пропустите, — потребовала она.

Самый старший из парней, лет девятнадцати, ощерился желтозубой улыбкой. Он был по-своему красив, с нервными чертами лица и повадками волчонка. Их зрачки встретились. Глаза парня были задумчивыми и даже печальными, что контрастировало с его ухмылкой.

— Пропусти, — повторила она твёрдо.

— Никто не держит, — сказал он и махнул рукой, вали, мол.

На предплечье парня она разглядела синюю наколку: «Талый».

В памяти всплыли слова старух: «Лёшка Талый кровушкой истёк, покойничек теперь, совсем покойничек…»

Инна прошла сквозь строй парней. Они проводили её улюлюканьем и свистом. Только красивый мальчик с наколкой не свистел.

Выходные удались на славу, Вова Емельянинов оказался весёлым и остроумным собеседником и, судя по всему, отнюдь не бедным женихом. Для консультанта из супермаркета — очень небедным. Жаль, домой не позвал, да и она, вернувшись в Подмосковье, пожалела, что не пригласила его к себе. В чужой квартире, в чужом городе ей жутко захотелось ощутить на себе сильные мужские руки.

Всю ночь во дворе кто-то хрипло смеялся.

Началась рабочая неделя. Ежедневно её встречали во дворе деревянный чебурашка и три неизменные фигуры на лавочке.

Она старалась пройти мимо них быстро, но обрывки фраз всё равно доносились до её ушей. Это всегда были какие-нибудь гадости, мерзкие факты из чьих-то биографий, истории смертей.

— Маринка-то с пятого залетела от дагестанца…

— Он в своём Дагестане человека сбил, слыхали? В девяносто девятом сбил девочку и с места аварии сбежал, так его и не поймали. Долго ж она умирала, девочка эта, раздавленная по асфальту…

Ключи как назло выскальзывали из пальцев Инны, никак не попадая в кружок магнитного замка.

— Маринка не дура, инженерику сказала, что от него беременна, а он и клюнул.

И тут же совершенно новая информация:

— Умерла Маринка во время родов, слыхали? Порвалась вся…

И хотя Инна понимала, что всё это только сплетни отвратительных старух, возвращаться в съемную квартиру становилось ещё невыносимее. «Временно», — как мантру повторяла она и по ночам, проснувшись, подходила к окнам: сидят ли? Сидят. При свете луны, втроём.

Она не встречалась с троицей в дневное время. Даже когда в их дворе проходили похороны и собралось столько народа, сколько Инна не встречала во всём городке прежде, старух среди них не было.

«Почему же вы не явились на похороны?» — подумала Инна, скользнув глазами по процессии. — «Вы же так любите мертвецов…»

В гроб она посмотрела не из любопытства, а в тайне надеясь, что увидит в нём одну из старух.

Но в гробу лежал парень, с которым она столкнулась в подъезде неделю назад. Волчонок. Лёшка Талый.

По рукам девушки побежали мурашки.

«Это совпадение, — подумала она. — Так бывает. Парень вертелся в маргинальной среде, нет ничего удивительного, что он погиб, как старухи и предсказывали…»

Предсказывали…

«Нет ничего странного в том, что они говорили о теракте за день до теракта — в мире происходит столько взрывов…»

Инна нервно потёрла лицо рукой.

Она подумала, что нужно спросить, как именно погиб Талый, убедиться, что подробности смерти не совпадают с опередившими их сплетнями…

Спросить хотя бы у той девушки, что стоит в обнимку с мужчиной кавказской национальности…

Но она не спросила. Она пошла в квартиру, надеясь, что горячая ванна избавит её от дурных мыслей.

В следующую субботу они с Вовой целовались в арке перед нехорошей квартирой Булгакова, и он мял её груди и жарко сопел в шею.

— Ко мне нельзя, — сказал он. — У меня ремонт, живу у друга.

— Поехали ко мне, — тяжело дыша, произнесла она.
ответить

Этим вечером городок не показался ей ни опасным, ни зловещим. Всего-то надо было чувствовать мужское плечо, мужские губы под каждым неработающим фонарём.

— Вот там я живу.

Старух она увидела издалека. Горделиво выпрямила спину, подхватила спутника под локоть.

Старуха с кондором и старуха со спицами повернули к ним головы, лишь та, что сидела в центре, осталась привычно безучастной.

— Не здоровайся, — шёпотом предупредила Инна.

— С кем? — уточнил Вова, и тут же старуха с кондором сказала, обращаясь к своим товаркам:

— А это Вова Емеля в Москве без году неделя, врёт, что коренной москвич, а у самого долги и ВИЧ.

Слова прозвучали совершенно чётко в абсолютной тишине.

Инна ошарашено посмотрела на старух.

Те были заняты своими делами. Спицы подбирали чёрную пряжу, пальцы двигались в семечках, широкие каштановые листья хлопали в воздухе.

— Ты… ты слышал?

— Что, куколка?

Инна подняла глаза на Емельянинова.

Он спокойно улыбался ей. Нет, он не слышал. А может быть, и нечего было слышать…

— Мне, наверное, показалось… Та ужасная старуха прочитала стишок, и мне послышалось…

В горле Инны запершило, она не смогла договорить. Не смогла сказать: «Мне послышалось, что он про тебя».

Ведь в этом не было никакой логики. Бред. Безумие.

Он подтолкнул её к подъезду и полез целоваться на лестничной клетке. Она стояла, опустив руки по швам, плотно сжав губы.

— В чём дело?

Она попросила его уйти. Он хлопал ресницами и всё ещё улыбался. Она настаивала и плакала.

— Куда мне уходить? — спросил он.

Она лишь трясла головой и повторяла: «Уходи, я хочу побыть одна».

— Сука, — сказал он на прощание.

Она проснулась ночью от странного звука. Хлопанье — так хлопает по воздуху веер или что-то подобное. И ещё шорох, будто истерзанные артритом пальцы перебирают семечки, цепляя длинными ногтями дно коробки. И ещё лёгкое позвякивание, какое бывает, когда искривлённые спицы стучат друг о друга.

Инна распахнула глаза.

Они были здесь, в её комнате.

Они сидели прямо на изножье дивана, цепляясь задними лапами за поверхность, как могут сидеть лишь животные.

Старуха со спицами посмотрела на девушку хищно, из-за диоптрий казалось, что у неё восемь глаз разного размера. Обрамляющие её рот отростки-хелицеры зашевелились. С них капала густая ядовитая смола.

— Слыхали, — проворковала старуха, — Инка-шалава в Москву переехала. С тремя мужиками крутила, всех троих бросила.

— А то! — сказала, щёлкая изогнутым клювом, старуха с кондором. — Два аборта, а ей всё мало, ничему не учится.

Средняя молчала, низко опустив голову, лишь шуршали в семечках её лапки.

— У отца её рак, отец гниёт, — продолжала первая старуха, поглаживая ногощупальцами своё покрытое бородавками брюшко. — Она отца бросила, она на похороны к нему не приедет.

— Никого не любит, кроме себя, — подтвердила старуха с кондором. — Шалава…

— Ложь, ложь! — закричала Инна что было сил.

И проснулась.

По дороге на работу она сделала две покупки: дешёвенький MP3-плеер и газету с объявлениями. Квартира в Раменском стоила намного дороже той, что она снимала сейчас, но решение уже было принято. Она съедет отсюда, пока окончательно не сошла с ума. Здесь творится что-то странное, что-то, в чём не нужно разбираться, от чего следует бежать.

— Емельянинов про тебя слухи распускает, — сообщила ей напарница. — Что, мол, ты того, с приветом.

— Мне плевать, — отрезала она.

— Смотри, до начальства дойдёт, могут и уволить.

Инна задумалась и произнесла:

— А ты знала, что у него ВИЧ?

Три поп-хита сменились в её ушах, пока она шла от вокзала к своему двору.

«Он больше не мой, — напомнила она себе, — это последняя ночь здесь, завтра я буду жить в новом месте».

Она включила звук в плеере на полную громкость. Музыкальный блок сменила радиопередача.

— Привет, привет, привет! — загрохотал голосистый диджей. — Сегодня в студию мы пригласили троих прекрасных гостей. Вернее, гостий! Кто может знать о ситуации в России больше, чем те, кто старше самой России? Да что там России, они ровесницы планеты Цереры, а это, на секундочку, старше нашей луны! Поверьте, они лишились девственности, когда древние платформы ещё только собирались объединяться в материк Лавразию! Шучу-шучу, они до сих пор девственницы!

Не обращая внимания на словесный понос ведущего, Инна шагала по двору. Деревянный чебурашка проводил её безжизненным взглядом.

«Не смотреть в их сторону, — прошептала она про себя. — Ни за что не смотреть…»

И тут она услышала их голоса. Прямо из наушников, из радио, чёткие, перебивающие друг друга:

— Мор… Чума… язвы на трупиках, язвы и волдыри…

— Война, они опробовали новое оружие, мгновенно убивает яичники…

— А Алик из пятого задавил жену… расчленил в ванной… на глазах детей лобзиком… Соленья делал…

— Привёз жене шубу из заграницы, паук отложил яйца в её ушах…

— Автомобильная катастрофа… весь класс, как один…

— Заживо сгорел при запуске ракеты…

— В брачную ночь отравились газом…

— Рак…

— Саркома…

— Смерть…

Инна завизжала и сорвала с себя наушники. Они полетели на асфальт, словно свившиеся гадюки, с двумя капельками крови на динамиках. Лавочка стояла возле подъездных дверей, преграждая путь.

И они, конечно, были там: звенящие спицы, хлопающее опахало из каштановых листьев, шорох семечек. Глаза, которые срывают с тебя одежду, проникают под кожу извивающимися червями, смотрят, что у тебя там. И видят всё.

Инна бросилась прочь, не задумываясь, теряя туфли, во тьму, назад, подальше от них, на последнюю электричку, успеть, успеть, успеть… Старуха с кондором и старуха со спицами смотрели ей вслед, хмурясь.

А та, что сидела посредине, её звали Мать Крыса, открыла беззубый рот, и из него потоком хлынули косточки. В основном мелкие, но были и крупнее: осколки ключиц, кусочки черепов. Кости падали в картонную коробку, отскакивали на асфальт со стуком. Наконец поток иссяк. Старуха поднесла к лицу скрюченную руку и засунула пальцы себе в рот. Так глубоко, словно хотела пощупать желудок. Её тощее гусиное горло вспухло, кисть полностью исчезла за впавшими губами. Отыскав что-то внутри, женщина вытащила руку. Нити слюны тянулись за ней, в пальцах была зажата крошечная белая косточка.

Две другие старухи уважительно молчали, ожидая.

Некоторое время Мать Крыса обнюхивала находку. Её лицо, чёрное, как обгоревшая древесная кора, поднялось к ночному небу. Веки разлепились, укутанные в бельма глаза посмотрели в пустоту.

— Слышали, — сказала старуха, — Инку-шалаву собаки загрызли. Три чёрных суки. Изорвали в клочья и лицо ей поели, внутренности по всему пустырю разнесли. А у одной суки детки родились, и у щенка на боку пятно в виде крестика.

На том старуха устало обронила голову на грудь и зашелестела пальцами в коробке.

Старуха со спицами, многозначительно фыркнув, вернулась к вязанию, а та, что обмахивала себя веткой, задумчиво поглядела на небо.

Голая луна мерцала над крышами пятиэтажек. Ветер увёл стадо туч в сторону Москвы.

Август 30 2017

Опустевшее село.

Я люблю это село. Почти двадцать лет я сюда езжу каждое лето. Здесь все рядом: лес, поле и речка. Село сравнительно большое, до ближайшего села по лесам и полям три километра, а до трассы около пятнадцати километров. Года три назад дома стали активно выкупать (что поделать, народ стареет и умирает) под дачные участки.

Сколько себя помню, моя бабушка всегда радовалась приезду внуков и приглашала в гости к себе, передавала гостинцы. Но буквально полгода назад все изменилось. В начале января бабушка начала нам звонить и просить, чтобы мы забрали её к нам: мол, старенькая уже, тяжело жить одной (дедушка умер два года назад), и чем быстрее, тем лучше.

«Семейный совет» в лице папы и мамы решил, что бабушка будет им не в тягость — она добрая и хорошая, хозяйственная. Я живу в отдельной съемной квартире, у родителей три комнаты — всем места хватит.

Когда папа поехал за бабушкой, то оказалось, что он опоздал — бабушка умерла…

Опущу подробности сложности похорон в новогодние праздники, скажу только, что папа с тех пор стал каким-то замкнутым.

В начале мая этого года я начал спрашивать у родителей, как насчет села в этом году: поедем или нет? Может, там уже и дом разграбили, полгода все-таки там никого не было. Папа вдруг резко и категорически начал отказываться туда ехать и уж тем более отпускать меня самого. Причину он не захотел объяснять.

Я решил ничего не говорить родителям и поехать в село с лучшим другом. Захожу я к маме с папой раз в пару недель, так что мое отсутствие они и не заметили бы, а позвонить можно и оттуда. Мы взяли с собой, как водится, выпивки, закуси, мяса на шашлык и побольше денег (благо магазин там имеется) и выехали на старом BMW друга, купленном им полгода назад.

Чтобы добраться до села, нужно свернуть на неприметную дорогу на трассе Киев — Чернигов (возможно, здесь найдутся свидетели или те, кто что-либо слышал о событиях, описанных ниже). От поворота до въезда в село, как я писал выше, около пятнадцати километров. Хотя была середина июня (мы выехали 15 июня 2013 года) и, в принципе, пора бы уже выезжать туда дачникам, отдыхающим и просто жителям села, мы не встретили ни одной машины по пути.

Не могу сказать, чтобы село выглядело заброшенным: все было как обычно. С той лишь разницей, что по дороге к дому нам не попалось ни единой живности, ни единого человека, а магазин был закрыт. Последний находился в самом начале села, а мой дом в конце, и вот после магазина мы поехали гораздо медленнее, потому что друг здесь был впервые, а дороги находились в ужасном состоянии (с детства помню все эти ямы).

Вскоре я начал замечать кое-что еще: очень много калиток и дверей, ведущих во дворы с высокими заборами и воротами, были открыты или сломаны. К счастью, у дома бабушки все было хорошо, хотя о соседских калитках такого сказать было нельзя.

Во дворе, конечно, был мрак: все заросло, трава выше пояса, комары, мошки, крыша беседки обвалилась. Ключи от дома, я знал, хранятся под навесом у сарая — они всегда там висели. То ли основные, то ли запасные — я не знал. Но ключи эти помню с самого детства. С трудом открыв входную дверь насквозь ржавым ключом, мы вошли и начали наводить порядки: все инструменты хранились в чулане в доме. К вечеру, изрядно уставшие, мы решили отдохнуть. Заодно хотелось показать другу все красоты моего любимого села.

Мы дошли до конца села (к реке), и только теперь мне стало неуютно и немного страшно: двери и калитки то здесь, то там были открыты или разломаны, по пути нам не встретились ни люди, ни коты (которых здесь действительно было много), ни ещё какое зверьё. В селе стояла тишина, как будто оно вымерло. Но как это могло случиться, если еще в прошлом году сюда приезжали дачники, мычали коровы, а по селу гуляли милые девушки в компании веселых парней?

Друг нервно закурил и спросил, всегда ли тут так мрачно. Я ответил, что сам удивлен и не понимаю, что происходит.

Мы решили вернуться домой, а вернувшись, были поражены: дверь в дом была нараспашку (хотя я её закрывал, правда, не на ключ, но все равно, она сама не могла открыться), а все наши вещи раскиданы по комнатам. Продукты были разбросаны по полу, сырое мясо для шашлыка пропало.

Даже не знаю, какое чувство во мне преобладало в тот момент — страх или злость. Я взял топор и обошел весь дом, двор, огород, даже через забор к соседям заглянул: нигде не было следов нашего посетителя.

Нельзя сказать, чтобы я сильно дружил с соседями раньше (все-таки они старенькие бабушки и дедушки, их внукам лет по десять, видел я их редко), но на этот раз было решено зайти к ним и спросить, не видел ли кто чего. Друг остался сторожить дом.

Спустя час я вернулся. Дверь оказалась запертой изнутри. Я постучал:

— Эй, это я, открывай.

Послышался звук задвижки (нужно сказать, что она у нас на входной двери достаточно мощная). Я открыл дверь и увидел друга, стоящего с табуреткой в руках, причем он держал её так, будто собирался нанести удар. Он тяжело дышал и был бледный. Впрочем, в этом плане я в этот момент мало чем от него отличался. Мы снова закрыли дверь на засов и пошли в комнату (был вечер, но свет решили не включать).

Я вздохнул и рассказал другу то, что видел. За этот час я обошел, наверное, дворов двадцать и нигде не увидел следов пребывания людей. Все дворы заросли, как будто в этом году там никого и не было, двери в некоторые дома сломаны, у некоторых построек обвалилась крыша.

Готов поспорить, что в тот момент нам обоим хотелось сразу же выехать из этого села и вернуться в город, но уже темнело, я водить не умею, а друг никогда не водит в темноте: быстро устает, и у него перед глазами все расплывается.

Он рассказал то, что видел, пока я ходил к соседям:

— Закрыл я за тобой на всякий случай дверь на замок и начал собирать разбросанные вещи. Слышу, как дверь во двор отворилась. Я удивился, подумал, чего это ты так рано. И тут вдруг сразу (а нужно сказать, что от входа во двор до входной двери в дом метров десять, и при этом дверь во двор ну ОЧЕНЬ скрипучая) кто-то попытался войти в дом. Я попятился, так как во двор кто-то зашел буквально мгновение назад, он не мог так быстро дойти до дома! В дверь не стучали, в неё просто кто-то настойчиво пытался войти, ручка скакала как бешеная. Я взял в руки табуретку, но тут снова раздался скрип двери выхода со двора, и наступила тишина. А спустя полчаса пришел ты.

— И что, ты полчаса стоял в коридоре с табуреткой в руках?

Друг только кивнул.

И тут мы услышали один громкий стук в окно в конце дома, в моей спальне. Мы с другом только переглянулись. Пойти и проверить, что там, никто из нас не рискнул.

Прошел час. На улице стемнело. Мы сидели в тишине, боясь пошевелиться. С момента того стука больше ничего не происходило, мы просто сидели и молчали, слушая тяжелое дыхание друг друга.

Мы не разговаривали. Сложно сказать, о чем думал друг, но лично я думал только о том, чтобы как можно быстрее наступило утро и мы уехали отсюда. Скорее бы утро, скорее бы рассвет, скорее бы уехать и не возвращаться…

Вдруг раздался звук сигнализации автомобиля. Авто друга стояло возле двора, но там не было деревьев, чтобы что-то случайно упало на машину. Как только сигнализация закончила выть, она тут же возобновилась, как будто кто-то стоял возле машины и только и ждал, когда к ней выйдет хозяин.

Продолжалось это где-то полчаса. Звук раздражал невероятно, хотелось выйти и отключить сигналку, а также неслабо надавать по ушам тому, кто её включал, но что-то мне подсказывало, что по ушам получили бы как раз мы.

Мы сидели в основной комнате (оттуда вело три двери в разные части дома — одна к выходу, другая к спальням, третья к чулану) возле стола у окна, и вот за этим окном услышали чьи-то шаги. Кто-то ходил под окнами, причем старался делать это тихо, но его выдавал хруст сухих веток.

Я, наверное, прямо умылся потом, хотя в доме было прохладно — все-таки дом старый, в нем не топилось полгода. Мобильная связь здесь, к моему удивлению, отсутствовала, хотя раньше с ней никаких проблем не было. Было еще только 22:22, до рассвета еще так далеко, и удастся ли нам отсюда вообще выбраться — неизвестно…

— А что будет, если оно проколет колеса?

— Что? — встрепенулся я. А ведь действительно, если тот, кто здесь бродит, проколет колеса в машине, как мы отсюда выберемся? До трассы пятнадцать километров, а до родного города вообще пятьсот…

Друг не повторил вопрос. Видимо, он понял, что я переспросил вовсе не потому, что не услышал, а потому что теперь и я над этим задумался.

Шорохи за стеной прекратились. Послышались шум ветра и стук по крыше: начинался дождь. Где-то далеко что-то громыхнуло — начиналась гроза, в этих местах это не редкость. Ветер разгуливался все сильнее, дождь перешел в ливень, гром был настолько громким, что стекла тряслись.

Ливень продолжался всю ночь, и если даже кто-то и ходил у нас под окнами или даже выл, мы этого не слышали из-за дождя и грозы. Эта ночь казалась вечностью, но она закончилась, вот только светлеть не спешило…

Мы потихоньку вышли на веранду (в той комнате, где мы сидели, окна были завешены грубыми шторами) и увидели, что на улице густой туман. Пытаться уехать в такой туман, хотя уже и утро, даже и думать было нечего.

И вдруг мы снова услышали, как кто-то ходит у дома. Причем звуки были такие, как будто кто-то ходит по лужам. До меня не сразу дошло, что это и были лужи после дождя. И вдруг как будто кто-то разбежался и ударился о входную дверь. Дверь задрожала, но она была тяжелой, дубовой, задвижка тоже не позволила двери отвориться. Еще пару таких стуков — и снова тишина… Сердце, казалось, сейчас либо лопнет, либо просто вырвется и убежит подальше от этого страшного места.

Неизвестно, маньяк это был или какая-то тварь, но пугало то, что оно не издавало ни звука, кроме естественных: никаких хрипов, стонов, завываний. Только хруст сухих веток под ногами, попытки открыть дверь и сигнализация.

Уж не помню, как наступил полдень и на улице вновь засветило солнце: после попыток твари вломиться в нашу дверь у меня звенело в ушах, в глазах все плыло, мне было тяжело дышать, болел затылок. Скорее всего, поднялось давление. Тем не менее, когда меня «отпустило», то на улице уже не было никакого тумана. Мы с другом, перед этим полчаса послушав в тишину во дворе, старались как можно тише открыть засов. Открывал дверь друг, я же в это время держал двумя руками топор, готовый в любую секунду напасть на то, что здесь хозяйничало.

Во дворе никого не было. Мы, передвигаясь тихо, подошли к выходу со двора. Дверь не скрипела после дождя, так что мы со всей силы бросились к машине. Друг завел её, и мы поехали.

О том, что мы бросили дверь открытой и что мы оставили там свои вещи, я вспомнил лишь тогда, когда мы выехали на основную трассу. Все 15 километров дороги до трассы я сидел с топором в руках. Лишь когда мы увидели десятки машин и какой-то живой населенный пункт, мы успокоились. Мы были живы, нам удалось выехать оттуда!

Дорога в город прошла в полнейшем молчании. Коротко попрощавшись, я пошел к себе и спал до понедельника.

Не прошло еще и недели с тех событий, и теперь мы с другом стали как-то… ближе, что ли. Видимся каждый день, но поездку стараемся не обсуждать.

Родителям про поездку не рассказал, только спросил у папы, поедем ли мы туда этим летом, после чего он помрачнел и сказал, что незачем туда ездить, а дом пускай стоит как память, продавать не будем.

Я не знаю, что произошло в том селе, и в Интернете не могу найти никакой информации (кроме самой общей) о нем. Я знаю лишь то, что даже если кто-то и рискнет сунуться в наш дом и взять все, что плохо лежит — это буду точно не я…

Август 29 2017

Навари борща!

У меня был друг, и он мне рассказывал одну историю. Случилось это в Волгограде. На окраине города в частном секторе жили у него прабабушка и бабушка. Так вот, прабабушка долго и мучительно умирала. Уже все устали провожать её в другой мир и ждали — скорей бы отошла… Ну, старенькая уже прабабушка, лет сто десять. Одуванчик. И никак не умрёт.

И вот сидит однажды бабушка у изголовья, а прабабушка вдруг открывает глаза и говорит:

— Навари борща!

Ага, так и говорит отчётливо — навари борща. Бабушка ошарашенно спрашивает:

— Куда ж тебе борща-то, с минуты на минуту богу душу отдашь, да и доктор сказал не кормить, зачем тебе борща?

— Борща хочу, и точка, — отвечает прабабушка и сердито смотрит на бабушку. Рука поднялась с кровати, и указательный палец показал вверх:

— Навари борща!

А бабушка своё твердит, не идёт варить борщ.

Прабабушку силы вскоре покинули, и она отошла в мир иной. А лицо у неё так и осталось сердитым, и палец указательный оттопыренным остался. Так и похоронили. Поплакали, помянули, как полагается, и спать легли. На дворе стояла тихая ночь. Где-то вдали выли собаки, и за печкой стрекотал сверчок.

Вдруг стук в окно костяшками пальцев: «Тук-тук». Сначала бабушка подумала, что показалось — кто же ночью во дворе с собакой может стучать в окно? Но стук повторился и раз, и два, и три. Бабушка встала и подошла к окну. То, что она увидела, сделало её волосы полностью седыми. За окном, как ни в чём не бывало, стояла прабабушка в погребном белом саване и грозила пальцем:

— Наварила борща? — спрашивает. — Дай, не то я тебя съем!

Бабушка, едва не теряя от ужаса сознание, прошептала:

— Возьми борща на летней кухне, там целая кастрюля, — и, сказав это, она упала на пол без сознания.

Очнулась бабушка на полу от крика петуха. В окно светило солнце, и ночное происшествие казалось страшным сном. Но когда она пришла на летнюю кухню, ужас вернулся к ней снова: кастрюля со сваренным вчера борщом была пуста. Только обглоданная говяжья кость лежала внутри. Собаке больше всего не повезло — она наблюдала воочию процесс поедания борща мёртвой старухой. Её нашли в будке, она вся скукожилась и жалобно скулила.

Август 28 2017

Заноза в осознанном сне

(с) Maelinhon

Сегодня, дети, я расскажу вам один случай из своей практики по осознанным снам. Нет, Кастанеды тут не будет, мистики тоже не особо, но может это будет интересно тем, кто подсел на эту тему или только собирается.
Есть такой чудесный фильм ужасов “Заноза”. Я терпеть не могу кино про зомби и если доводится смотреть, то только с лицом Моргунова, которому делают укол
Но вот этот конкретный фильм некогда сильно подкосил мое душевное состояние.
Не знаю, может настроение хорошо легло, может просто необычная подача и натуралистичность… Но фильм меня напугал, я даже отзыв где то оставила. А через год со мной приключилась история, живо напомнившая про черный мясной фарш и бегающих мертвецов. И приключилась, надо сказать, не вставая с кровати.
Дело было вот как.
Я люблю Одессу и приезжаю туда на 3-6 дней несколько раз в год, чаще не в сезон. Просто сижу у моря, читаю, расслабляю мозги. В тот раз я приехала в марте, это был 2015 год. Стояла чудесная теплая погода, я поселилась в хостеле на Садовой, который ввиду сезона был практически пуст. В комнате кроме меня никого не было и до моего отъезда так жильцов и не появилось. Возможно, это было как раз к худшему, но я тогда очень обрадовалась перспективе платить как за хостел, а жить как в отеле в центре.
Дом на Садовой старый, величественный, и ясное дело что в таком доме просто не может не быть домового. Как-нибудь расскажу об этом народце, они очень забавные и могут быть весьма полезны, хотя в целом я их недолюбливаю.
Старичок с первого дня буквально поселился в моей комнате – тапочки обнаруживались на шкафу, ключи висели высоко на окне, кто-то втихаря жрал конфеты из моей сумки и мелко хулиганил. И некто некрупный постоянно ночевал на соседней кровати – в ногах простынь к утру была смята так, словно там спал нервный кот. Домовик явно любил ортопедические матрасы.
Обычная история в старом доме, я даже не обратила особого внимания, мало ли их в старых зданиях… Корми и живи спокойно. Положила на шкаф конфет и злобный домашний гном несколько отстал, шурша по ночам фантиками.
Тут небольшое отступление. Я безумно люблю спать. Во сне я давненько уже занимаюсь всякими любопытным вещами, путешествиями и просто ловлю трипы. У этого нет какой то определенной высокой цели, просто некогда научилась это делать и стала развлекаться ночными походами по японским монастырям, интересным городам, а то и по совершенно непонятным и незнакомым местам хрен-знает-где-оно. Любители ЛСД меня поймут, только у меня химический мелатонин и на этом всё.
Со мной в снах происходили неприятные вещи время от времени, но в целом всё было скорее интересно, чем страшно.
До той ночи. Мне неизвестны зачинщики этого дерьма, желающих много, но техника, как говорится, интересная.
Я легла спать около часа, почитала что-то умиротворяющее из Престона и стала засыпать. Уже дремая почувствовала, как нечто небольшое запрыгнуло на кровать и умостилось в ногах. Эдакий не в меру крупный котик. Сначала стало страшно, потому что хрен знает что этому домовику ещё в голову придет, пусть бы ночевал на своей кровати… Но сон брал своё, ничего больше не происходило, и я махнула рукой. Ладно, спи тут.
Сначала я видела какой-то сон, совершенно ни о чем, но он вдруг стал сминаться и меркнуть. А персонажи сна как бы сгнили за секунды, превратившись в груды гниющего фарша. Просто упали на пол и превратились в чернеющее молотое мясо. Провал.
Осознала я себя в каком то большом зале, выглядящем то ли как старый театр, то ли как театр, который переделали в цирк… Позолота, балкончики, красные подушки на стульях, люстра… Но на сцене, за разведённым бархатным занавесом, было подобие цирковой арены. Играла негромкая музыка, дурашливая и неприятная, как в цирке. Я вообще не люблю цирки. Возможно, автор постановки об этом знал…
Я сидела в кресле, одна на весь зал. Было холодно и в самой обстановке было что-то то нездоровое, неправильное, словно этот театр сложен был наспех, из кусков реальности.
Я подумала, что надо бы уносить отсюда ноги и всё остальное, встала с кресла и двинулась к выходу, и в этот момент обратила внимание на сцену (ее нижнюю часть скрывало кресло впереди). А сцена была покрыта той самой черной массой из перекрученных людей предыдущего сна. В куче мясного месива лежали руки, ноги, куски органов, и всё это явно было выдрано и оторвано с огромной силой.
Мне стало дурно, потому что чем дольше я смотрела на этот фарш, тем яснее осознавала, что он двигается.
Начиналось что то очень нехорошее и я стала пятиться к выходу. В этот момент музыка заиграла громче, и фарш дерганными движениями стал сползаться в кучу, к которой стали подтягиваться руки-ноги. Масса скреплялись какой то черной жижей, похожей на смолу. Точно как в том тошнотном ужастике. Возможно, архитектор сна знал о моем впечатлении от фильма “Заноза” (ибо нехер писать отзывы и статьи везде под одним ником), и воспользовался фишкой. Да, это было мое слабое место. Такое же внезапное, как мягкое голое пузико, выглядывающее из под доспехов.
Детали тем временем постепенно собрались в кривобокую и нелепую фигуру из мясных кусков. Откуда то сзади как бы опрокинулась голова – оторванная голова мужчины со сгнившими до черноты глазами, усами и в тюрбане фокусника. Ну мы же в цирке, епт. Всё логично! Вот и Акопян.
На груди эта НЕХ имела так же грубо прилепленный и явно чужой мизинец руки, который торчал вперёд как локатор. Кастанедовцы поймут, а остальным поясню, что мизинец в снах считается очень важным пальцем. Как орудие обнаружения или рассекречивания чего либо. Нужно ткнуть им в любую хрень, чтобы она раскрыла свою суть. Связано это с планетаркой и Меркурием и вообще скучно.
Под задорную музычку (трам-пам-парарам-пам-парам! – ну вы знаете), туша двинулась ко мне, водя мизинцем и покачиваясь на чужих ногах. Свет стал театрально медленно тускнеть.
Я в таких ситуациях обычно не мешкая сваливаю, но в тот момент я ощутила, будто силы меня тупо покинули. Я стояла, загипнотизированная этой горой гниющего мяса и не могла пошевелиться. Оно шло неторопливо, даже вальяжно, а меня не покидало ощущение, что я стремительно слабею. Буквально истекаю жизненной энергией. Ноги и руки стали тяжёлыми и холодными, в глазах темнело, музыка орала всё громче, а в зале стало просто таки нестерпимо холодно. Было ощущение, что меня затягивает куда то вниз, знаете, как в лифте – от трогается с места, а в животе такой спаааааазм… Только тут он не прекращался и тянул из меня всё, что было. Куда то в пол и ниже.
Я уже успела просмотреть увлекательную подборку фактов из своей жизни, пронесшуюся перед глазами, и в этот момент меня кто то укусил. Реально грызнул за левую ногу со всей дури. Я истошно заорала и словно бы вынырнула в реал, жадно хватая воздух. Вокруг было темно, в ногах кровати что то нервно копошилось.
Подумала бы, что у меня сонный паралич, но двигаться я могла, просто весьма хреново. Конечности были не просто холодные, они были совершенно ледяные и еле гнулись. Словно с меня спустили литров пару крови. Дыхание было сбивчатым, сердце буквально грохотало под горлом.
Я пролежала так минут 20. Пока смогла хоть как то двигаться и включить свет. В спальне было тихо, спокойно, часы показывали 4 утра. Конечности были немного синюшные, но в целом живые.
На моей ноге расплывался роскошный багровый синячище, составленный как бы из двух половинок. Размером с небольшой абрикос. Я не знаю точно, что жрут домовики, но зубы у них о-ё-ёй.
Мне понадобилось 2 кружки горячего кофе и 2 часа сидя у самой батареи, чтобы я хоть минимально согрелась. В комнате было жарко, но меня мучил неестественный холод, который будто шел изнутри, откуда то из солнечного сплетения.
Согреться, к слову, я не могла ещё трое суток. Зябко куталась в тёплое пальто, стоя под палящим солнцем первого весеннего тепла. Меня перманентно колотило изнутри.
Все дела на последний день я отменила, и просто сидела на веранде одной харчевни, пила горячее, купила и смотрела на море. Было неприятное ощущение, что кто то меня почти достал и уничтожил. И сумел напугать до отключки. Я не знаю, чего они хотели, но явно не стремились улучшить мою жизнь или подарить мне конфету.
До этого я как то даже бахвалилась своими вылазками в сны и отсутствием страха. Мол, кто мне чего сделает, это ж я… А оказалось что иногда от полного провала в какие то сновидческие спирали и кому, тебя отделяет только маленькое существо, в которого многие люди даже не верят.
Наверное, уборщица в хостеле не сразу обнаружила исполинскую гору разнообразных конфет и вафелек наверху шкафа 4го номера. А когда обнаружила, то подивилась – странные люди, зачем только конфеты испортили

Август 27 2017

Мой плот

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа. Добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.
Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.

Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.

***

Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.

Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.

Я начал располагаться в своем новом доме

***

Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.

Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.

В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленицу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.

***

Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.

Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий чугун, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.

Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.

Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.

Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не так чтобы у меня здесь было много занятий.

Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.

***

Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.

***

Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».

***

Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.

Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.

Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.

***

Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.

Плот еще не готов

***

Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.

***

Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду… Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.

На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.

***

Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.

Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль… Нужно чем-то забинтовать руки.

***

Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.

Я доплыву.

=======

Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.

Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел ко границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.

Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.

***

Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.

Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Подняв голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.

Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче… Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.

Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.

Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.

Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.

***

Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.

На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.

Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.

Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.

Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.

Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.

(с) FaggotKorovyev

Август 27 2017

Голубятня за окном

Когда я был ребенком… Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию… А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно.

Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать. Предложение не гасить свет на ночь кончалось истерикой и мокрыми пижамными штанами. Я должен был спать в темноте, ибо такова была природа моего детского страха. Моего Буки.
Потому что мой Бука шел на свет.
Ну, по крайней мере так я в то время думал. Свет мог привлечь его, помочь ему найти меня среди других. Найти, чтобы, вероятно, сожрать.

* * *

Знаете, как воняет птичье дерьмо? Очень едкий запах, кислый, шибает в нос. Если вам доводилось в деревне в жаркий день зайти в курятник — вы знаете о чем я. Ни с чем его не спутаешь.
Нет, сам я в детстве не жил в деревне, только здесь, в трёхкомнатной квартире на окраине райцентра, с родителями и, иногда, братом. Маленький городок, серые панельки — не о чем и говорить. Как только мне исполнилось семнадцать, я покинул отчий дом, и никогда не приезжал даже погостить на праздники. Потом, много лет спустя, я почти заставил себя поехать на похороны матери, и даже купил билет, запаковал вещи. Даже сел в междугородний автобус, прижал пылающий лоб к прохладному стеклу. Но не смог. Глядя на уплывающий назад козырёк автовокзала, я ощутил такой приступ дурноты, что не смог оставаться в салоне. Ужасная вонь птичьего помёта душила меня, пока я ломился в дверь, сопровождаемый недоумёнными взглядами пассажиров, и кричал водителю немедленно её открыть. Этот запах, такой реальный, оглушал каждый раз при одной только мысли о возвращении в родной город. Некоторые детские страхи очень живучи.

И, тем не менее, теперь я здесь. Отца давно нет в живых, я успел жениться и развестись, а мои собственные виски поседели, но всё же я здесь. Я вернулся.

* * *

Когда я был ребенком, я часто боялся. Разных вещей, меня сложно назвать храбрецом. Но был один особенный страх, похожий на тянущую боль в сведённой мышце, подспудный ужас, продолжающийся годами. Много-много лет я жил рядом с этим ужасом, научился так жить, приспособился к нему. Ты гуляешь с друзьями, ты веселишься и переживаешь над своими проблемами, ходишь в детский сад, ходишь в школу, прислушиваешься к ругани родителей за стеной, любишь девочку, больше не любишь девочку, впервые пробуешь водку в полузнакомой компании и, захмелев, травишь скабрезные истории… Но позади тебя, на периферии зрения, всегда есть тьма, о которой не забыть до конца, которой нельзя поделиться с другими и к которой тебе придётся вернуться, когда сумерки накроют город. Так я это чувствовал.
Острый страх — он как ночной кошмар, привязан к ситуации, привязан к моменту. Он проходит, оставляя тебя с облегчением и пустотой. Иногда на это требуется много времени, но он проходит всё равно. А мой страх постоянно был у меня перед глазами. На мой ужас выходили мои окна. Пришлось научиться с этим справляться.

Наши окна… Они выходили на большой пустырь, где не было ничего, кроме пары куч строительного мусора, скрывающей его сорной травы и старой заброшенной голубятни. Отделенный от нашего и соседнего домов только разбитой однополосной бетонной дорогой, этот пустырь не привлекал никого. Там ничего так и не построили, город в какой-то момент перестал расти, всего и осталось, что серо-зеленая, пыльная трава, битые кирпичи и бутылки. Даже дворовые мальчишки ходили плавить свинец и выяснять свои отношения в другое место, подальше от окон, через которые их могли увидеть родители или просто любопытные до всего старухи.
С двух сторон пустырь ограничен домами, а слева — забором автобазы и гаражами. За пустырём начинается объездная трасса, за трассой же — линия тянущихся вдоль земли толстых труб в грязной, висящей кусками стекловате, и уходящие к горизонту безжизненные поля. Сколько себя помню, на пустыре ничего не было, и не за что было зацепиться взгляду ребенка, до боли и заноз сжавшего пальцами крашеный подоконник, глядящего с открытым ртом из окна своей комнаты на первом этаже. Ничего. Кроме голубятни.

* * *

Когда мне было шесть лет, брат закончил школу и поступил в радиотехнический институт в областном центре, куда по работе каждую неделю уезжал и отец. С тех пор мы мало общались. Я скучал по брату и даже любил его, хотя у него редко находилось для меня время. Он казался мне таким взрослым и крутым. Я любил его даже несмотря на то, что это именно он превратил меня, сам того не желая, в дёрганого неврастеника.
Однажды вечером, когда родителей не было дома по случаю какого-то торжества у друзей семьи, брата утомили мои капризы, нежелание надевать пижаму и идти в постель. Тяжело вздохнув, он подвёл меня к окну и показал на чёрный силуэт необитаемой голубятни, до которой не добивал оранжевый свет стоявших вдоль дороги фонарных столбов. По его словам, неуклюжая и ржавая железная будка, стоявшая на столбах, необитаемой вовсе не была. В ней жил маньяк, безумный психопат, тот самый, из-за которого жители города сколотили дружину и вот уже два месяца патрулируют улицы после наступления темноты. Этот псих, говорил мне брат, по вечерам тихонько открывает дверь голубятни и вглядывается в окна домов через дорогу в поисках новой жертвы. И если кто-то в этот час не спит, если в каком-то окне будет гореть свет — он может захотеть подобраться поближе. А ведь никто не знает, что случается с теми, к кому он приходит; несомненно, что-то ужасное, такое, что даже смерть была бы для них благом.

Последнее — что даже смерть была бы благом — и подкосило крайне впечатлительного ребёнка, которым я был. В ту ночь я почти не спал, как и в несколько последующих. Многие из последующих. Лежал в темноте, время от времени подкрадываясь к окну и вглядываясь во мрак, где у всех на виду затаилось в железном ящике зло, лишённое очертаний. Бог весть сколько раз я устраивал истерики, умоляя маму установить на окна стальные решётки. Образ маньяка, конечно, со временем померк для меня, утратил антропоморфность. Да и, не будучи таким уж дураком, я довольно быстро раскусил мотивы братца. Но к тому времени уже было поздно, я уже присмотрелся к этой невзрачной будке. Поздно, ибо, клянусь, после захода солнца узкая дверца в стене голубятни действительно иногда открывалась сама по себе.

* * *

Люди в городе в самом деле время от времени пропадали, и в этом, пожалуй, нет ничего необычного. В России постоянно исчезает огромное — сотни каждый день — количество людей, без предупреждения, без повода и следа. Просто пропадают в никуда. Иных находят, часто даже живыми. А некоторых — нет. В тот месяц, когда я познакомился со своим пожизненным страхом, в нашем районе пропали мать с маленькой дочерью, возвращавшиеся вечером домой из группы продлённого дня, а следом и ещё одна женщина. Последний раз ее видели заходящей в подъезд, но до квартиры она так и не дошла. Да, грешили на маньяка, устраивали патрули и поисковые партии, но долго общественный интерес не продержался.

Однако у меня, вы понимаете, была особая мотивация, и все десять школьных лет я отслеживал сообщения о пропавших без вести людях. И животных. В нашем районе очень часто пропадали домашние питомцы. У меня до сих пор хранятся общие тетради с записями, распечатками и газетными вырезками, а также кипа объявлений, снятых со столбов: пропал Барсик, потерялся Рекс, приметы…
Наш город, как чёрная дыра, откровенно портил статистику всему региону. Местных «потеряшек» стабильно не находили. Менялись только плохо напечатанные лица на стенде возле отделения милиции. Наслоения многих потрёпанных дождями и ветром листов, на которые мало кто обращает внимание. Разыскивается, разыскивается, разыскивается… Вышел из дома и не вернулся, был одет…
Да, время от времени кто-нибудь пропадает, чтобы никогда не найтись. Сколько же всего их было? Чьи-то сыновья, отцы, матери. Я считаю, как минимум один-два человека каждый месяц, на протяжении десяти лет. Думаю, последним, что видели все эти люди, каждый из них, был распахнутый бездонный зев маленькой дверцы, ведущей в черноту.

* * *

Я вёл также журнал наблюдений. Хранил его за батареей, втайне от родных. Всё, касающееся голубятни, тщательно задокументировано на пожелтевших листах в клетку. Это успокаивало, дарило иллюзию контроля над ситуацией. Я поставил себе целью не стать очередной единицей в статистике.
Найди кто-то мой журнал, и встречи с психиатрами было бы не избежать. Я не обманывал себя на этот счёт.
Выглядело это примерно так:

Двадцатое апреля, шесть часов утра. Сегодня тварь выходила на охоту, третий раз за месяц. Чёртова бездонная глотка. Дверь была открыта всю ночь. Увидеть опять не удалось, уснул в районе четырёх часов. Сейчас дверь закрыта.

Первое июня, десять часов вечера. Ещё один фонарь разбит. Обнаружил во время ежедневного обхода. Разбит, не перегорел, как и все до него. Осталось два работающих фонаря, затем оно сможет подойти прямо к дому в темноте.

Пятое августа, пятнадцать часов. Дядя Петя, поставивший возле забора столик и скамейку, не появлялся с начала лета. Сосед по гаражу его также давно не видел. Вчера за столиком сидели незнакомые мужики. Придется сломать, пусть уходят.

Одиннадцатое января, десять часов утра. За последние две недели дверца хлопала трижды. Пьяные — лёгкая добыча. Но не из местных алкашей: их либо не осталось, либо пьют не здесь. Интуиция?
P.S. А бомжи пропали уже давно.

Пятнадцатое января, тринадцать часов. Вернулся с разведки. Тварь должна быть сыта. Знакомый гул, похожий на трансформатор, и птичья вонь. Никаких голубей нет и близко, как всегда. На одном из столбов — свежая надпись маркером: «Игорё». Не дописана. Подобрал маркер.

Четвёртое марта, два часа ночи. Снова уснул на посту. Проснулся от ужасного собачьего лая за окном и звука захлопнувшейся железной двери. Кажется, собаке было очень больно, но лай быстро удалился и пропал. Не прервался, а как бы затих вдали.

Восемнадцатое мая, двадцать часов. Молодая женщина с коляской третий вечер подряд гуляет по дороге туда и обратно. Хотел подняться на крышу и кидать с неё камни, чтобы перестала. Но испугался. Не что поймают, а… лучше она, чем я или мама.

Двадцать второе мая, шестнадцать часов. Во время обхода нашел коляску в кювете у трассы. Грязная, колесо сломано. Та самая. Пустая. Что если заплатить кому-нибудь, чтобы заварили дверь?

Четырнадцатое октября, семь утра. Договорился с Андреем, показал видеокамеру. Идея передачи о страшных местах города ему понравилась. Сегодня идём сперва в заброшенный корпус больницы, затем в голубятню. Сказал ему, что она странно гудит. Я буду снимать с дороги, а Андрей войдёт внутрь. Господи, как страшно.

Четырнадцатое октября, полночь. Дверь открыть не удалось, Андрей работал ломиком десять минут. Потом он уронил фомку, неловко повернулся и почти упал с лесенки. Вернулся на дорогу, очень странно посмотрел на меня и ушёл, не произнеся ни слова. В десять вечера его мать сказала по телефону, что он ещё гуляет. Я только закончил пересматривать запись, на ней ничего не видно. Но мне кажется, что, когда он уже уходил, дверь слегка приоткрылась. Я не стал забирать фомку.

Семнадцатое октября. Андрей пропал.

* * *

Вот такой у меня был журнал. Единственное подобие дневника, которое я когда-либо вёл. День за днём и ночь за ночью продолжался этот ад (косвенное представление о котором вы, надеюсь, получили), пока я не сбежал из города сразу после выпускного. Но до этого я всё же попал в голубятню. За день до отъезда я получил шанс заглянуть в ящик Пандоры, что сделало бегство неизбежным.
Отчасти поэтому сейчас я здесь, на кухне своей старой квартиры, которую у меня так и не поднялась рука продать, пока ещё была возможность. Клеёнчатая мамина скатерть липнет к локтям, пока я пишу этот текст.

Я нахожусь здесь потому, что некоторые истории нужно заканчивать. А эта история закончится лишь тогда, когда я перешагну порог голубятни и закрою за собой дверь.

Я вижу её отсюда, когда поднимаю взгляд над страницей. Я чувствую многократно усилившиеся гудение и вибрацию, как от трансформатора в грозу, исходящие от неё. Похоже на дрожь нетерпения. Средоточие моих кошмаров, по злой иронии ставшее ловушкой для тысяч невинных людей. В это время года темнеет быстро, и скоро мне останется наблюдать только до боли знакомый силуэт на фоне звёздного неба. И глубина пропасти над нами будет вполне сравнима с тем, что ждёт меня там, внутри. Бездонная разверстая пасть ужаса, что ведёт не к иным далёким мирам, но внутрь меня самого, и внутрь тебя, мой читатель, внутрь любого из хрупких самонадеянных созданий, столь мало знающих о себе самих. В наиболее отвратительные глубины, которых не достигает даже эхо человеческого. Туда, куда единожды был проложен путь.

Насколько сильным должен быть страх, чтобы предмет, на котором он сфокусирован, претерпел отвратительную трансмутацию, превратившись в нечто иное? Сколько детского ужаса и наивной веры в зло нужно вложить в обычную старую ржавую будку, чтобы со временем обратить её в гнойную пульпу на теле нашего мира, в гангренозный прокол ткани реальности, открыв доступ хищным бесформенным теням, что таятся на самом дне всеобщего бессознательного?

Я сам породил это зло, непостижимым образом заставив привычные законы бытия отступить перед силой напряжённого ожидания, и только я могу попробовать его искупить. Запечатать прореху, обратить страшный сон вспять, не дать ему распространиться ещё больше. Я знаю это с того самого дня. До сих пор мне недоставало мужества, но сейчас я готов.

За стенами моей квартиры царит полная тишина, и, когда я выйду на пустырь, ни одно окно соседних домов не осветит мне путь. Заброшенная и разграбленная школа, поваленные заборы, пустые остовы домов, покинутые строения сопровождали меня на пути сюда от автовокзала. Так много лет минуло с тех пор, как я спасся бегством. Наполовину опустевший, пришедший в упадок посёлок с разбитыми дорогами, разбитыми витринами магазинов, погасшим освещением и странным запахом в застывшем воздухе. Медленно распространяющаяся язва, где отравлено само время, а тлен оседает на губах при каждом вдохе. Граница была нарушена. Здесь ещё живут люди, конечно живут… Всегда есть те, кому некуда уезжать. Те, кто не может позволить себе бросить всё и отправиться туда, где хотя бы поют по утрам птицы, не так удушлив воздух, а сны не столь мучительны и тревожны. Какими экономическими причинами объясняют они себе происходящее? Или они слишком раздавлены соседством, на которое я однажды их обрёк, чтобы задаваться вопросами? Как бы то ни было, я нахожусь в эпицентре, вокруг нет никого, и, когда последний луч солнца скользнет по пыльным окнам девятых этажей, похоронным набатом прогремит распахнувшаяся дверь того, что некогда было обычной голубятней среди заросшего пустыря.

Тогда я поставлю точку, положу сверху свои старые тетради и выйду во двор. Пройду сквозь траву, подымусь по пяти ступеням и войду в свой личный храм безумия, тем самым завершая круг. Этим я надеюсь восстановить нарушенную мембрану, вернуть нормальный ход вещей, если ещё не слишком поздно. Это всё, что я могу.

В ту ночь, много лет назад, следуя минутному отчаянному порыву, будучи молод, пьян и храбр до изумления, я распахнул эту дверь. И дверь поддалась. Закрыв рукавом лицо от ударившей в нос вони, той самой вони птичьего помёта, я шагнул вперёд… и был вознаграждён пониманием. Природа этого места оказалась до обидного проста и очевидна: безмысленная алчная дыра, не больше и не меньше того. Поющий колодец, которого не могло, не должно было быть, распахнулся у меня под ногами, прямо в стальном полу проклятой голубятни, такой бесконечно жуткий, но притом и манящий, с уходящей вглубь цепочкой скоб. Так воспринимал это мой измученный мозг, ведь надо же было хоть как-то воспринимать увиденное. Не было никогда никакого Буки, выходящего ночами на охоту. Все эти несчастные шли сами, стоило только позвать тем древним языком, что был понятен, вероятно, ещё рептилиям. Что есть реальность — всего лишь способ восприятия. Что есть наш разум, как не хрупкая ладья на штормовых волнах всемогущего и слепого океана? А сам мир — набор условностей, которые мы, люди, негласно договорились разделять. Но иногда этот баланс нарушается… На поверхности появляется воронка, по мере насыщения и роста захватывающая всё новые и новые души. И люди шли. Бросали свои дела и заботы, поднимались по ступеням, а затем спускались, растворяясь, во впервые открывшуюся им пропасть; не в силах противостоять, перехватывая скобу за скобой, вступая в самые потаённые свои кошмары, пока их беспомощный разум вопил, бился и трепетал, запертый в дальнем углу мозга, обречённый стать свидетелем всему, чего человечество когда-либо боялось. Та же судьба, но во сто крат худшая, ждёт и меня.

Дверь открыта. Мне пора взглянуть в лицо бездне. Прощайте.

(с) FaggotKorovyev

Август 27 2017

Бабай-амбар

Отец моей двоюродной бабки всю молодость умело лавировал между красными и белыми, выполняя всякие мелкие поручения. Там, где одного безоружного человека было мало, а вооруженного отряда — много, N приходился как нельзя лучше. Посторожить склад, сопроводить дочку комдива до соседнего города, выследить воришку зерна или, наоборот, стащить пару мешков. Репутация исполнительного и в меру честного лиходея играла N на руку — работы всегда хватало, а за собственную шкуру он дрожал чуть меньше, чем все остальные.

Окончательный триумф и респект пришёл к N внезапно, после успешного выполнения примитивного, казалось бы, «квеста». Был в одном туркменском селе большой склад, где красноармейцы хранили оружие. Басмачи, едва пронюхав о таком сокровище, потянулись со всех окрестных поселений. Но — вот странность! — ни одного успешного ограбления эти местные ассасины так и не совершили. Пропадали, не дойдя двух дворов до заветного амбара. Будучи по природе и профессии суеверными, разбойники вскоре плюнули на свою затею и пошли дальше на северо-запад, перехватывать идущие в Кара-Богаз поезда.

Но безопасность — прежде всего. Прогнав остатки беляков, коммунисты решили разобраться с суеверными слухами, которые ходили, летали и бегали вокруг оружейного склада. Виданное ли дело, жители покидают насиженные места! Из центра чётко сообщили: укрупнять сельское хозяйство! Что это за самоволочки тут?

Но бородачи упёрлись. Говорят, что это не просто амбар, а бабай-амбар. И боятся тут все, мол, амбар-бабая. Комиссар поначалу возмутился — самого бабайкой в детстве пугали. Дошло бы до показательных расстрелов, да только N здесь вовремя вмешался. Объяснил комиссару, что бабай — это по-местному «дедушка». Стало быть, амбар раньше принадлежал уважаемому роду, вот старики и ворчат.

Всякая инициатива наказуема. Вот N и поручили сторожить склад. Заткнув за пояс топорик и наган, прихватив ломоть солонины и чайник с крепким зеленым чаем и позвякивая стальными яйцами так, что местные с уважением смотрели вслед, N двинулся к наблюдательному пункту. Скромную заброшенную мазанку N заприметил ещё за неделю до дежурства.

Как и другие окрестные дома, мазанка была покинута хозяевами. Не брошена, а именно покинута: всё её скромное убранство ждало возвращения жильцов из безвременной отлучки. Отсюда были видны двери амбара, запертые на большой ржавый замок. Ключ новоиспеченному часовому не полагался. Гораздо важнее обзора была слышимость. Степная ночь, абсолютно прозрачная для посторонних звуков, выдала бы любого воришку с потрохами, даже опытного басмача.

Ползли часы, долгие и монотонные. Тишина из помощницы превращалась в навязчивого тур-агента, втюхивающего путёвки в царство Морфея. Запас крепкого чая быстро истощался. Небо светлело, пряча от смертного взора звездные дворцы древних. Решив, что в такое время грабители уже не сунутся, N прогулялся по соседним дворам. В каждом — пустая собачья будка. В Средней Азии без собаки жить опасно. Псы хорошо чувствуют частые землетрясения и предупреждают хозяев жалобным протяжным воем.

Потянуло крепким табачным дымом. N повернулся против направления ветра. У поваленной изгороди сидел дедок и, кряхтя от удовольствия, курил длинную трубку. Дедок зарос волосами и бородой настолько, что лица его было толком не разглядеть. Только сверкали из-под седых косм узкие, с хитрым прищуром, глаза.

— Промышляешь, товарищ? — прокашлявшись, спросил единственный в округе абориген.

— Сторожу, дедушка, — честно ответил N.

— А, ну это хорошо. Сторожи, сторожи. Я вот тоже сторожу. Кости свои сторожу.

Довольный собой, старичок разразился каркающим смехом и едва не скатился со своего возвышения. «Недолго ему осталось», — подумал N.

— Мне всё равно недолго осталось, — старик прочитал очевидные мысли своего собеседника. — Вот я и решил поближе к дому.

— А почему люди отсюда ушли?

— Хех, а кто бы в здравом уме не ушёл?

— Неужто большевиков испугались?

— Насмешил! — дедулька выдал новую порцию смеха и кашля. — Чего мы, людей с ружьями не видели? А вот чтобы за ночь все собаки сбежали — такого на нашем веку не было.

— Как сбежали? Они ж на цепи сидят, нет?

— Эх, товарищ молодой, собаки — они только с виду дурные и брехливые. Ежели настоящий зверь захочет вырваться, то никакая цепь не удержит.

Сделав последнюю затяжку, старичок привстал и с неожиданной прытью скрылся в доме. «Надо осторожнее тут. Вдруг ряженый!» — подумал N и вернулся к своей сторожке.

У задней стены дома обнаружились и глиняная печь, и запас бурдюков с водой, и мешок старой муки. Испечь пару тонких лепешек для любого, кто прожил в Туркмении хотя бы месяц — не проблема, поэтому довольствоваться одной лишь солониной не пришлось. Обед, о котором в осаждённом Царицыне могли только мечтать! Всё-таки бывают ситуации, когда лучше держаться подальше от родной земли. Впрочем, N никогда не был привередлив в пище. Вот и сейчас он аккуратно спрятал в мешок запас съестного и закопал тут же, в холодном глиняном полу. Должно хватить ещё на пару дней.

Вскипятив в чайнике воду, засыпав свежий чай и оставив завариваться до вечера, N наконец-то прилёг на узкий топчан и сам не заметил, как уснул. Во сне он снова бродил по деревне, где на сей раз кипела жизнь. Ему удалось обойти каждый двор и душевно пообщаться с несколькими жителями. Проснулся N уже на закате и с неудовольствием вспомнил, что во сне все деревенские обитатели бегали на четвереньках и не то лаяли, не то смеялись, не то кашляли.

Пробуждение было не из приятных. А кому приятно осознавать, что в твоём временном жилище кто-то рылся? В буквальном смысле: выкопал, понимаешь, нычку с солониной и всё сожрал. И чайник опрокинул. Ну что за люди? Придётся завтра идти в ближайший город за провиантом.

Чтобы не уснуть без чая, N принялся разгуливать по покинутым дворам, стараясь не выпускать из виду амбар. Стоит ли говорить, что ноги сами каждый раз приносили сторожа прямиком к охраняемому объекту? Склад высился над степной кожей гигантским дощатым нарывом, продавливая ткань привычных маршрутов, создавая центр притяжения. Вот N туда всё время и притягивался.

Когда рассвет уже перешёл от осады небосклона к штурму, N собрался проведать местного старика и попросить у того чего-нибудь съестного. Как раз для таких случаев N всегда носил с собой универсальную валюту: кисет первосортного табака.

Но во время контрольного обхода вокруг амбара мужчина кое-что услышал. Там, внутри склада, за закрытой навесным замком дверью, кто-то ходил. Тяжело, размеренно, строевым шагом, строго по периметру. Выходит, не так уж сильно доверяли товарищу N красноармейцы, раз решили второго сторожа внутрь поместить!

— Революционный привет, товарищ, — прислонившись спиной к бревенчатой стене амбара. — Сторожишь?

В ответ пробурчали что-то неразборчивое.

— А тебя надолго внутри заперли? — N не сдавался, его беспокоил один насущный вопрос. — Скоро сменщик-то придёт?

Но вместо ответа в стену гневно ударили. Мол, нечего солдата на посту отвлекать. Оно и понятно — кому понравится сидеть внутри тёмного склада и ждать, пока придёт смена. А попробуй, оставь пролетария наедине с ценным грузом! Ищи потом ветра в поле.

Махнув рукой на неразговорчивого солдата, N побрёл по привычному маршруту. Старичок сидел на своём пригорке и курил. И как будто заранее готовился к новой встрече.

— Слушай, сынок, а нет ли у тебя табачку? А то я весь запас уже израсходовал. В долгу не останусь, балыком угощу. У меня зубы один чёрт выпали, чтобы вяленое мясо жевать.

N не стал торговаться и щедро пожаловал старику весь кисет. Тряпица, в которую был завернут провиант, показалась сторожу смутно знакомой. Только вернувшись в наблюдательный пункт, при утреннем солнечном свете, мужчина понял — это та самая ткань и та самая солонина. Что за чертовщина?

Под окном захихикали. Жертва обмана выскочил во двор и с изумлением увидел, как прочь улепетывает старичок. Ловко, прытко, но всё равно по-старчески. Как будто обычного ковыляющего шаркающей походкой деда показывают в старом кино, но на новом фильмоскопе. N помотал головой и вернулся к столу, в надежде немного перекусить. Но вместо солонины обнаружились куски влажной глины.

Мужчина прилёг на топчан, пытаясь унять головокружение.

В дверях показалась крепкая фигура в военной форме. N почувствовал на себе пристальный недружелюбный взгляд.

— На смену пришёл, товарищ? — вопрос вылетел сам собой. — Вовремя. Ты проверь, как там дела у часового внутри склада. Ему же там, поди, скучно взаперти целый день сидеть.

Сменщик не отвечал и всё стоял неподвижно, буравя N взглядом. От этого стало так неуютно, что мужчина проснулся.

Солнце садилось, переливаясь всеми оттенками алого. Ночь будет ветреной.
Поблизости залаяли собаки, и их лай казался многоголосой праздничной песней. Совсем дедулька заврался. Никуда псы не убегали.

Весёлый дедушка, как выяснилось, успел раскидать муку из мешка и продырявить бурдюки с водой. Гражданская война научила N обходиться без еды продолжительное время. Поэтому вчерашний план — дождаться рассвета и отправиться в ближайший горком — корректировке не подвергался.

Быстрая ходьба помогала не засыпать на ходу. Ноги, как им и полагалось, сами принесли сторожа за амбар. Внутри по-прежнему раздавались мерные тяжёлые шаги. Нет, это не дело! Нельзя оставлять человека взаперти на такое долгое время.

— Эй, товарищ! Хватит там ходить! Выходи уже, — в шутку бросил N и услышал, как падает в пыль большой навесной замок.

Обежав вокруг здания и не обнаружив никого и ничего, кроме распахнутой настежь двери, сторож сунулся внутрь. Большевики запаслись оружием на совесть. Но куда большее впечатление, чем пулеметы и гранаты, на N произвели вилы. Обычные вилы. Воткнутые с чудовищной силой прямо в стену, насколько хватило зубьев. В ту самую стену, к которой вчера по-товарищески прислонялся N! (что за эн-факториал?). Если бы брёвна были чуть-чуть тоньше…

Кого бы ни заперли красноармейцы в амбаре, сидеть под замком тому не понравилось. Сторож отбежал от амбара подальше, выхватил из-за пояса топорик и заозирался. Пару раз на краю зрения промелькнул силуэт не в меру шустрого косматого дедушки. Завыли собаки. Завыл ветер, поднимая пыльные облака. Разобрать что-либо в двойном мраке было невозможно.

Блуждать среди бури, пугаться каждой тени, всюду видеть этого странного старика — не каждый выдержит. N бы точно не выдержал, если бы не пение. Он вдруг услышал, как несколько голосов затянули мелодичную руладу: то ли свадебную, то ли заупокойную. Тут не до жанра, главное — добраться до людей. Но, какая ирония, люди эти почему-то жили в доме за той самой изгородью, где произошла первая встреча со стариком!

А вот и он сам, сидит, курит трубку, улыбается. Или хмурится, или ухмыляется — не разглядишь за его седыми космами. Но смотрит пристально, пронзительно — это чувствуется. А в доме поют, звенят бокалами, танцуют…

— Ты, мил человек, заходи, не стой у порога, — подначивает дед.

— Неужто вернулись жители? — удивляется N, а сам уж руку тянет к покосившейся калитке.

— А мы и не уходили! Вот кто вернулся, так это сынок мой старшой. Когда революция грянула, его местные убили и в амбаре под полом похоронили. Да что я жалуюсь? Тут все друг друга резать начали, злее собак, честное слово.

— Погоди, старый, — N начинает о чём-то смутно догадываться. — Если тут резня была, то зачем ты мне про собак врал?

— А я и не врал! — обиделся дед. — Собаки за неделю большую кровь почуяли и сбежали.

— А жители за ними ушли!

— Не все! Не все! Те, кто поумнее, ушли. Да только умных мало. Поэтому ушли не все. Не все. Хе-хе-хе. Вот я и сторожу оставшихся.

«Я тоже сторожу. Кости свои сторожу», — вспомнил N чёрный юморок старика.

— И не только свои, — закончил дед чужую мысль. — И не только сторожу. Но и новые собираю. Ох, и подсобили мне большевики с этим складом! Сколько бандитов ко мне в гости пожаловало! Как раз к сыночку на свадьбу. Слышишь, как поют?

Голоса в хоре путались, расслаивались, плыли, чтобы в конце концов оказаться воем и лаем большой собачьей стаи.

— Я бы и тебя за стол усадил, да только порадовал ты старика. Ты же тоже сторож, как и мой сын старшой. Ты амбар сторожил снаружи, а он изнутри.

— Так это твой амбар? Бабай-амбар? А ты сам — амбар-бабай!

— Эхма! Дошло! Ну, какой сообразительный, даром что большевикам помогаешь! Эй, гости дорогие, выходите посмотреть на энтого мудреца.

И из дома вышли гости…

Красноармейцы, обеспокоенные пропажей сторожа (точнее, возможной пропажей оружия), послали за N целый отряд. Прибывшие товарищи сняли N с крыши амбара. Мужчина был сильно истощён и что-то бормотал про людей, которые бегали на четвереньках и лаяли как собаки. И вместо ног у многих были или руки, или обглоданные мослы, или вовсе какие-то палки.

N спасло только его доброе имя. Солдаты решили проверить его бессвязные речи и вскрыли подпол амбара. Там обнаружился скелет неестественно крупных размеров, словно после смерти выросший из мышечной одежки.

Что касается дома за покосившейся изгородью, то его убранство грозило одержать сокрушительную победу над армиями воинствующих материалистов. Несколько десятков тел, разной степени разложения. Точнее, обглоданности. Свалены в кучу. И на вершине этой пирамиды, этого локального апофеоза гражданской войны, гордо восседала бездыханная мумия старика, заросшего седыми космами, сжимающего в зубах длинную трубку, замершего в последней затяжке.

Август 26 2017

Психологическая помощь

Я никогда особо не любила всякие мистические вещи. Ни фильмы, ни страшилки в бесконечном количестве на интернет-просторах меня не впечатляли. Даже в детстве в комнату страха я ходила чисто развлечься и посмеяться над лицами других детишек. Мама иногда говорила, что у меня слишком крепкие нервы для нашей жизни.
А мне то что? Живу и живу себе спокойно. И никакие призраки, вампиры или оборотни мне не помеха.

После школы я поступила учиться в университет на факультет психологии, считая, что раз у меня столь стальные нервы, то почему бы не посвятить этому свою жизнь? Ведь не каждый может выслушивать различные истории самых разных людей. Если начинаешь им сопереживать или проникаться симпатиями, то можно на своей профессии ставить крест.

Мне повезло, сразу после университета у нас в городе открылась частная клиника под громким названием «ПВУД», что расшифровывалось как «Поможем всем успокоить душу». Как по мне – дурацкое название, но деньги мне платили далеко не за мое мнение о фирме, поэтому плевать, как оно там называлось. Главный лозунг компании гласил: «Что бы с Вами не случилось! В каком бы состоянии Вы не были! Мы поможем!» Главное, что платили исправно, остальное ерунда.

За год работы я приобрела неплохую клиентскую базу несчастных разведенок, детей, подвергшихся домашнему насилию, мужчин-неудачников и прочих представителей нашего социума. Так же росло количество положительных отзывов обо мне, как о специалисте, на сайте нашей компании. Лучше бы их не было.

В один день, который я, наверное, запомню до конца жизни, я как обычно пришла домой, разогрела вчерашнее овощное рагу и, уплетая его, досмотрела очередную серию моего любимого сериала про психологию.

Ночью я проснулась от стука в дверь. Грозное «бух-бух» вытащило меня из вереницы прекрасных снов. Часы показывали 1:40. Кому понадобилось приходить в столь поздний час?

Надеясь, что все само собой рассосется, я перевернулась на другой бок. Но стук продолжался, нервируя меня. Я аккуратно поднялась с постели, стараясь производить как можно меньше шума, и направилась к входной двери. Было немного страшно, не скрою, хотя тогда еще я не думала, что там стоит какая-то неведомая фигня из области паранормальщины. Просто пьяница дверью ошибся, или соседка Баба Нина плохо себя почувствовала.

Стук, тем не менее, продолжался. Бух-бух, бух-бух. Ритмично, с короткими промежутками. Я подкралась к двери и заглянула в глазок, не включая свет в коридоре. И тут меня чуть обморок не схватил. По ту сторону двери стояло полупрозрачное существо, очертаниями напоминающее человека. Бух-бух! Я вздрогнула и зажала рот рукой, чтобы не закричать, так как в этот момент у призрака не двигалось ровным счетом ничего. Стук просто раздался и все.

Я осела около двери, прижавшись спиной, пытаясь сдержать панику. Между тем после еще пары раздавшихся бух-бух, стук прекратился. С той стороны двери не доносилось ни единого звука, поэтому не могу точно сказать, ушло оно или нет. Я еще какое-то время посидела, потом решила все-таки проверить. Глянув в глазок, я убедилась, что лестничная клетка пуста, но от этого совсем не стало легче. Стоит ли говорить, что в ту ночь мне практически не удалось поспать? Я провалялась на кровати до самого утра, тревожно ворочаясь. А утром собралась и ушла на работу.

Следующий день не принес ничего нового: те же несчастные женщины-одиночки, алкоголики. Я с головой ушла в работу, и почти забыла о ночном инциденте, подсознательно надеясь, что больше такого не повторится.

Но как бы не так.

Перед тем, как лечь спать, я дополнительно проверила все замки на двери. Но ночью меня снова разбудил стук в дверь. Скорее, это был не стук, а словно кто-то скребся с той стороны. Я подскочила, как ужаленная, понимая, что ждала этого. Может, мне хотелось с детства найти подтверждение тому, что все-таки что-то паронормальное существует. Но когда вы сталкиваетесь с этим лицом к лицу, становится совсем не до смеха.

На этот раз с той стороны двери сложно было что-то разглядеть: лампочка то и дело выключалась. Хотя нет, не так. Она то и дело включалась. В эти секунды я успевала рассмотреть, что сегодня ко мне пожаловал высокий тощий сгорбленный человек в черном плаще. Его можно было принять за нормального человека, если бы не ярко светящиеся желтые глаза. Когда лампочка снова тухла, я видела лишь их – две огненные точки, смотрящие прямо на меня.

— Я знаю, ты там, – прошипело из-за двери.

Я вскрикнула, понимая, что услышала это у себя в голове, и схватилась за ручку, словно оно собиралось выламывать дверь. Скрежет еще какое-то время продолжался, а я так и стояла, вцепившись в ручку, не в силах заставить себя отпустить ее.

— Я еще приду.

И оно пришло. Через неделю.

На третью ночь пришла маленькая девочка в грязном белом платье и с одним бантом. Я не выдержала и прокричала:

— Что вам от меня надо?

— Вы же всем помогаете? – прозвучало у меня в голове. – Сами же написали, что помогаете успокоить души. А мне это и надо.

Понимая, что такими темпами, я очень скоро съеду с катушек, я решила открыть девочке дверь. Кто-то скажет: «Дура, зачем ты этого сделала?» и прочее. Но поймите меня правильно. Во мне взыграло профессиональное любопытство. Как психолога. Неужели я могу помочь неуспокоенным душам? Бред какой-то.

А если нет?

Тем более, лучше пустить домой маленькую девочку, чем того парня с горящими глазами. Я открыла замки и резко толкнула дверь от себя. Она прошла сквозь девочку, которая даже бровью не повела.

— Спасибо, – сказала она и впархнула в квартиру, словно облако, совсем не касаясь земли. – Куда мне пройти?

— Эм, я думаю, на кухню, да. А почему ты не прошла сквозь дверь сразу? Я же заметила, что она тебя не задела.

— Нам нужно, чтобы нас пригласили.

Меня все еще трясло, но я старалась держать себя в руках.

— Чай предлагать бесполезно? – я поняла нелепость своего вопроса, но мне надо было хоть что-то говорить, иначе я точно двинусь умом.

Девочка лишь криво улыбнулась. Я заметила, что правый глаз ее отсутствовал, а рот был порезан словно у Джокера до правого уха. Этим порезом она и улыбнулась. В целом, от нее не воняло тухлятиной или чем там положено трупам вонять. Хотя я не уверенна, что она именно труп. Просто на кухне стало на несколько градусов холоднее.

— Что ж, я полагаю, что ты пришла с какой-то проблемой?

Она кивнула. Я сходила в спальню за блокнотом и ручкой. На первом же листе написала «Изуродованная девочка». И поставила дату, как обычно делала с нормальными клиентами в нормальной клинике.

— Я тебя слушаю.

Она поведала, как ее убил родной отец, поймавший белочку после очередной попойки. Он взял топор и наотмашь ударил ее по лицу. Затем отрубил одну ножку и вырвал сердце, крича, что она исчадие ада. Я осторожно опустила взгляд под стол, обнаружив лишь одну целую ногу в черной туфле. Вторая, обрубленная, терялась в черной дымке.

Я внимательно слушала рассказ девочки, делая пометки в блокноте. Отец-убийца. Посттравматическое расстройство. Навязчивое чувство вины за собственную смерть. Несмотря на то, что сотворил ее отец, девочка его очень любила и жалела, что не успела сказать ему это при жизни.

— Хорошо, если я ему передам, что ты его все еще любишь и прощаешь, ты успокоишься?

Она какое-то время подумала и утвердительно кивнула.

— Хорошо, мне нужно его имя и пару дней. Приходи в субботу.

Девочка направилась в сторону двери.

— И это, скажи…своим…Чтобы до субботы никто не появлялся. Ладно?

Она снова криво улыбнулась и кивнула, пройдя сквозь дверь.

За два следующих дня я почти смогла убедить себя, что все мне это приснилось. Эти ночи меня, кстати, действительно никто не беспокоил. Но, тем не менее, я выяснила, в какой колонии содержат отца и записалась на посещение, хоть для этого и пришлось приложить немало усилий.

— Горохов! К вам посетитель.

Меня провели в узкую комнату с металлическим столом и двумя скамьями. Напротив сидел потрепанный усталый мужчина с глубоко посаженными глазами.

— Что вам от меня нужно? Вы журналист? Еще недостаточно обсосали мою историю во всех паршивых газетенках?

— Нет, я психолог.

— О, как! Вы, стало быть, решили мне помочь?

— Не вам.

Я не стала конкретизировать, кому именно я решила помочь, иначе меня посадят в белую комнату с мягкими стенами.

— Тогда на хрена вы приперлись?

— Я лишь хотела вам передать кое-чьи слова. Меня ваша история не волнует, как и ваша дальнейшая судьба. За то, что вы сделали, я надеюсь, вы сгниете здесь. Но ваша дочь вас все еще любит и прощает. Просто знайте это. И живите с этим. Всего доброго.

В субботу ночью я не спешила ложиться спать. Я чувствовала себя на подъеме, надеясь, что действительно смогу ей помочь. По сути, какая разница, кому помогать? Мертвые тоже нуждаются в помощи, иногда даже больше, чем живые. Потому что у живых еще есть все шансы исправить свою жизнь. Моим клиентам такого счастья не дано.

Девочка на этот раз не стала стучаться, а в половину второго ночи сама просочилась сквозь дверь. Я уже ждала ее на кухне, держа перед собой открытый блокнот с новой припиской на странице «Сделано».

— Я навестила твоего отца и передала ему твои слова. Все, как договаривались.

Теперь я ее совсем не боялась. Потому что поняла, меня им убивать меня или причинять вред нет никакого смысла – они тогда не смогут найти покой. Я им нужна. Всем им, кто бы там не был. Девочка кивнула и лучезарно улыбнулась, насколько это возможно, если учесть, что ее лицо пересекает страшный шрам от топора и, вообще, она призрак.

— Спасибо. Завтра ровно в 14:46 будь около третьей скамейки в парке Ленина. Под ней найдешь оплату.

— Хорошо, можно еще кое о чем тебя спросить?

Девочка, уже наполовину прошедшая сквозь дверь, обернулась. Выглядело это, словно она застряла в текстурах какой-то видеоигры.

— Теперь ты покинешь наш мир? В смысле, теперь ты сможешь отправиться туда, куда положено?

— Да.

На следующий день под третьей скамейкой я нашла старое золотое кольцо с большим изумрудом, размером, наверное, с грецкий орех. Быстро спрятав его в карман пальто, я поспешила домой.

Прошло полгода. Я бросила основную работу, так как оплаты от моих необычных клиентов хватало с лихвой. Они оставляли мне координаты, где я находила самые разные старинные драгоценности: вазы, шкатулки, украшения, золотые монеты, которые я сбывала местным перекупщикам, отвечая на удивленные взгляды хозяина словами, что у меня живет тетка в Сомали, и это все – пиратские сокровища.

За полгода блокнот закончился и пришлось завести нового. Кто ко мне только не приходил. Листы пестрили самыми разными историями мертвых людей и нечисти. Даже чертям иногда нужна помощь. Постепенно, мой внутренний страх ушел, даже сидя напротив самых жутких и невообразимых существ, который порой на кухне-то не помещались, я понимала, вот мое призвание.

Может, у меня действительно слишком стальные нервы для этой жизни. Но для той – самое оно.

И помните.

Что бы с вами не случилось, в каком состоянии вы бы не были, я вам обязательно помогу.

Автор: Tiida

Август 26 2017

Стук

При поступлении в университет мне повезло – дали комнату в новом, построенном в тот же год общежитии. Там то ли программа была по расширению студенческого городка, то ли что-то подобное. Нужно ли рассказывать, как я был рад? Вместо холодных, продуваемых всеми сквозняками коридоров, обшарпанных стен и загаженных душевых мне досталось место в блоке на четверых, со своим душем и кухней, плюс ко всему еще и с новой мебелью и отличным ремонтом. Приятным бонусом стала белая зависть большинства одногруппников, вынужденных ютиться в старых, едва ли не аварийных комнатах. Меня поселили на шестой этаж с тремя такими же зелеными сопливыми первокурсниками, и первые месяцы жизнь была по-настоящему прекрасна. Стипендия, пусть небольшая, приходила исправно, немного помогали родители, да и сам я довольно быстро нашел подработку – ретушировал в промышленных масштабах фотографии для всяких онлайн-магазинов. С соседями сошлись быстро, а потому в наших комнатах стоял вечный чад кутежа.

Проблемы начались в ноябре. Антон, мой сосед по комнате, обнаружил на кухне небольшую трещину в стене. Посмеялись, конечно, пошутили про таджиков и распилы бюджета и забыли об этом. Однако через пару недель появилась уже вторая трещина – уже в другой комнате, где жили Влад и Гриша. Через пару дней девушки из соседнего блока, которых мы время от времени разводили на борщи и котлеты, пожаловались, что с потолка осыпалась часть штукатурки и перестал работать душ. А потом началось что-то странное.
Кто-то стучал в двери. Просто стук, один или два раза в неделю глухой ночью, выходишь – и никого нет. Проседали потолки. Горела проводка. Срывало трубы и затапливало комнаты. Притчей во язытцех стал полувыдуманный случай, когда во время любовных утех парочка вместе с кроватью провалилась на этаж ниже, по чистой случайности никого не убив и не покалечив – бетонное перекрытие между этажами раскрошилось едва ли не в пыль. Было множество жалоб, приезжала какая-то комиссия во главе с первым проректором, но переселять из нового здания несколько сотен студентов было попросту некуда, а потому все просто неодобрительно покивали головами и разошлись.
Мы, в общем-то, были и не против. Есть крыша над головой, есть холодильник, иногда еда и Интернет – что еще нужно для счастья? И все же домой на выходные и праздники ездить стали немного чаще.
И как-то раз в блоке я остался совершенно один. Девушкой обзавестись к тому времени еще не успел, поэтому компенсировал ее отсутствие прожиганием жизни в компьютерных играх, и вечер, плавно перетекавший в ночь, обещал быть не особенно интересным.
Было уже глубоко за полночь, когда в блоке пропало электричество. Такое случалось уже не в первый раз, а потому алгоритм действий был весьма четким: выйди в общий коридор – открой щиток – подергай наобум пару рубильников – профит. Тихо ругнувшись и включив фонарик в телефоне, я пошлепал к щитку.
Если свет пропадал, то пропадал у всего этажа, и возле щитка часто можно было встретить несколько тел, уже ковыряющихся с тихими ругательствами в его содержимом. В этот раз я не увидел никого, но не придал этому особого значения – ну, может, разъехались все, или спят уже, мало ли.
Спустя несколько минут ковыряния я понял, что ни-чер-та не выходит и придется звать соседей. Постучал в одну комнату – тишина. В другу – тихо. В третью – ноль реакции. Постепенно обходя все комнаты на этаже и не получая ответа, я дошел до двери в небольшой чулан, где уборщицы хранили свои ведра и тряпки и где по совместительству находилась водяная развязка или что-то в этом роде. Дальше был только лифт. Со злости я ударил кулаком по двери и направился к своему блоку.
Кто-то постучал в ответ с той стороны чулана.
В первую секунду я едва не наложил в штаны, потом немного успокоился, списав все на злость и недосып.
Стук повторился. Теперь стучали увереннее и настойчивее, с равными интервалами, при этом сила ударов с каждым разом все больше и больше увеличивалась. Кто-то или что-то колотило с той стороны, дергало ручку в попытках вырваться наружу, затем начало скрестись.
Я не стал дослушивать симфонию стуков и скрипов, и, едва не потеряв по дороге тапки, рванул в комнату. Едва успев захлопнуть дверь и повернуть ключ, я ясно услышал, как с треском разломилась дверь в чулан. Метнувшись в свою комнату, я закрыл вторую дверь и стал лихорадочно обдумывать пути отхода. Не придумав ничего лучше, открыл окно и посмотрел вниз – падать было далеко и страшно, но если уцепиться за карниз…
В дверь нашего блока постучали. Негромко, но настойчиво. Я вылез на подоконник и затих, думая о том, что если оно выбьет дверь, я просто прыгну – и ничего, несколько секунд, и все…
Стук повторился. В абсолютной тишине мне казалось, что я отчетливо слышу чье-то хриплое дыхание где-то там за дверью в блок – хотя слышать я его не мог по определению. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. Я услышал едва различимый стук – что бы это ни было, оно стучало в соседнюю дверь.
Я просидел на подоконнике до самого утра, все время ожидая повторного стука. Только раз отважился прокрасться к своему столу и стянуть с него сигареты.
Утром приехал Антон. С удивлением обнаружив меня, замерзшего и продрогшего у открытого окна, он бросил на пол клеенчатые сумки с родительскими гостинцами и поинтересовался, что происходило в общем коридоре. Выйдя туда вместе с удивленным соседом, я увидел, что покрывающая пол кафельная плитка и без того не лучшего качества, растрескалась и в некоторых местах вообще отсутствовала, штукатурка на стенах облупилась и осыпалась, открыв кирпичную кладку, а от электрического щитка отчетливо воняло гарью.
Я даже не надеялся, что Антон мне поверит, но рассказал про ночной стук. Тот попытался объяснить это страхом темноты, алкоголем и еще десятком других причин, но заткнулся, когда я показал ему на развороченную дверь чулана.
Такое ощущение, что кто-то или что-то сорвало ее с петель, разорвало на несколько частей, как бумажный лист, и бросило на пол. Мы осторожно подошли к чулану.
Оттуда дохнуло влагой и пылью – так пахнет только в очень старых домах. Трубы, еще недавно совсем новые, покрылись толстым слоем ржавчины. Голые стены были в чем-то липком, посреди одной из них зияла здоровенная дыра, в которой виднелась черная шахта лифта, а на полу…
На полу валялась какая-то невразумительная смесь из тряпья, окровавленного мяса, каких-то белых осколков и – черт возьми, зачем я посмотрел туда – куска нижней челюсти с разбухшим малиновым языком. Человеческой челюсти.
Мы орали так, как не орали никогда. Поездка в лифте напоминала ночной кошмар. Оно могло быть в шахте, оно могло быть где угодно, оно сожрало человека!!
Комендант выслушал нас, и, конечно, не поверил. Мы наотрез отказались вернуться с ним туда и показать все как есть, просто назвали этаж.

Конечно, нас долго допрашивали, настоятельно советовали ничего не рассказывать под страхом исключения, потом всех выставили из общаги, когда пригнали полицию. Кровавой кашей оказался третьекурсник, живший этажом ниже – он, как и я, остался ночью один, и, видимо, открыл на стук. Конечно, здание оцепили, несколько недель туда никого не пускали – потом только разрешили забрать вещи под охраной вооруженных автоматами людей. Когда я едва ли не бегом перетаскивал свои нехитрые пожитки к выходу, то заметил, что новое снаружи, оно превратилось в облупленную развалюху внутри.
И конечно, нам ничего не объяснили. Ходили слухи про огромное гнездо из проводов, которое нашли в одном из подвальных помещений, про лазы и ходы, которыми было испещрено здание, про такие же лазы, ведущие к городской канализации, про монстров, упырей, метрокрыс, гулей, черных, первого проректора…
Я понятия не имею, что это было. Не хочу знать. Сейчас мы с Антоном снимаем однушку в хрущобе недалеко от универа и подальше от общаг. Новостройка у нас рядом только одна – офисное здание, которое сдали в работу всего полгода назад.
Говорят, что там какие-то неполадки с проводкой.

(с)MightyAmoeba

Август 26 2017

Погружение

Сейчас я расскажу историю, из-за которой до сих боюсь принимать ванну…

Действия разворачиваются в небольшом белорусском городе N. История берёт начало 1 февраля этого года. В этот день была встреча выпускников в моей школе. Было 20 лет с нашего выпуска, поэтому решили собраться всем классом. В первый раз нам удалось собраться всем составом, чему я был изрядно удивлён. Застолье устроили нескромное, пили много. Время летело незаметно, уже почти полночь была, мы последние остались в кафе. И вот сидим, болтаем, смеёмся, и тут свет вырубается. Такое за последний месяц раза 3 точно бывало, так что мы особо не удивились. Ну, ничего. Решили воспользоваться ситуацией: начали рассказывать всякие криповые истории из своей жизни. Обстановка немного накалилась. Так как все были подвыпившие, фантазия работала на ура. Ну, и я решил рассказать свою историю.

А дело в том, что в моём доме (живу я в старой девятиэтажке) на первом этаже есть квартира, которую хозяин периодически сдаёт. И почему-то все соседи обходят стороной эту квартиру и вообще считают её проклятой. Если бабки с нашего подъезда узнают, что эту квартиру собирается кто-то снимать, сразу находят этих людей и слёзно умоляют съехать. Въехал я не так давно в этот дом, поэтому понятия не имел, с чего вдруг такой ажиотаж вокруг этой квартиры. И как-то раз соседка баба Люда (одна из тех, кто с ужасом обходит ту квартиру) попросила помочь мебель передвинуть, ну я и согласился. В конце работы за чайком решил я у неё, как бы между прочим, спросить, в чём собственно дело, почему квартиру проклятой считают. Сразу скажу, настроен я был скептически, потому что не верю во всю эту брехню про порчи, проклятия, ведьм всяких. Но рассказ бабки был такой эмоциональный и реалистичный, что мне стало немного не по себе.

Дело оказалось в том, что, как только дом этот построили (около 30 лет назад), жила в той квартире женщина с необычным именем Яра. Ни мужа, ни детей у неё не было, хотя вроде была недурна собой. И очень она переживала, что счастья женского обрести не может. Но нравился ей мужик один, водила она его к себе частенько, да только через год женился он на другой. Говорят, та женщина не просто горевала, а с ума по нему сходила, в депрессию впала, себя совсем забросила. В итоге настолько отчаялась она, что магией чёрной увлеклась. Видимо, приворожить захотела. Видели жильцы, как она ночью уходила куда-то в сторону леса (дом наш на окраине города находится, за дорогой сразу поле, а за полем небольшой лесок), а приходила только под утро с охапками трав всяких. Часто видели, как она к себе дворовых котов да собак таскала, вот только потом животных никто не видел, а из её квартиры не доносилось ни звука. Люди были уверены, что в жертву она их кому-то приносила. Своих собак жильцы начали выгуливать в других дворах. Одной ночью вообще видели, как она в свадебном платье с фатой отправилась в сторону леса, держа в руках тушки каких-то животных. В конце концов отвернулись все соседи от неё, здороваться перестали, обходят стороной. А через какое-то время поняли, что никто её уже как месяц не видел. Думали, может съехала или уехала куда. Но через некоторое время слушок дошёл, что в болоте, которое в лесочке нашем находится, деревенские нашли платье свадебное. Спасателей тогда ещё вызвали, чтобы утопленницу нашли, но тела там так и не обнаружили. Конечно, все сразу вспомнили Яру. Да только народ очень сомневался, что это она там случайно утонула. Поговаривали, что это она обряд какой-то провела, душу дьяволу продала. С того момента жильцы начали замечать странные вещи, связанные с её квартирой. То пение на непонятном языке слышится, то звук бьющегося стекла, то видели с улицы, что окна на кухне запотели. Моё логичное замечание, что сейчас же ничего необычного с этой квартирой не происходит, что голосов никаких не слышно и окна не потеют, баба Люда пропустила мимо ушей.

Позже эту квартиру купил какой-то мужик, но жить в ней не стал, а начал её сдавать. Сначала в неё поселился одинокий мужчина. Но прожил он там совсем недолго. Соседи слышали, как по ночам он кричал, а одной ночью и вовсе выбежал на площадку в одних трусах и кричал кому-то вглубь квартиры, чтобы оставила его в покое. Кому кричал, никто не знает. Но бабки уверены, что Яре. В то же утро он съехал. Спустя несколько месяцев ещё один мужчина хотел снять эту квартиру, но при осмотре её чего-то испугался до ужаса и без объяснения причины убежал. Пошли слухи по всему городу про эту квартиру. Из ближайших деревушек, которыми облеплен со всех сторон наш городок, никто не хотел снимать эту квартиру. Но через год заселилась туда иногородняя женщина, инвалид по зрению. Соседки пришли к ней в первый же день и предупредили, что в квартире раньше ведьма жила, и чтоб она была аккуратнее. Но все с предвкушением ожидали, что же случится с ней. Однако никто ничего необычного не услышал ни в первую ночь, ни во вторую. Женщину ту вообще никто не видел после её заселения. Из квартиры не доносилось ни звука. Казалось, что там вообще никто не живёт. Люди явно были разочарованы, а один пьянчуга клялся, что в ночь, когда та женщина заселилась, он видел, как сама Яра голая как ошпаренная выбежала из подъезда. Конечно, народ ему не поверил, а только смеялись над его бурной фантазией. А через месяц хозяин квартиры пришёл за деньгами, но никто ему не открыл. В итоге оказалось, что никого в квартире и нет. Женщина без вести пропала, оставив все свои вещи и сбережения. После этого случая прозвали квартиру проклятой. Бедный хозяин, как ни старался, не мог продать её. Тем временем жильцы умоляли не снимать эту квартиру всех потенциальных квартирантов, честно рассказывая, чем это может обернуться.

А пару лет назад одна девушка всё же решила снять ту квартиру. На все предупреждения она лишь улыбалась и отмахивалась. И тут начинается вообще невообразимое. Той же ночью соседи услышали из проклятой квартиры истошный вопль, прерываемый рыданиями. Кто-то неистово звал на помощь. Голос не утихал ни на минуту. Соседи вызвали милицию, но терпеть этот крик не смогли и сами выломали дверь, пока стражи порядка спешили на помощь. Они обнаружили в ванной ту самую женщину, которая снимала комнату 25 лет тому назад! Она лежала голой в ванне, на дне которой был то ли песок, то ли ил. Женщина в истерике пыталась выбраться из ванны, но мышцы её будто не слушались. Ещё всех смутило, что она кричала, что ничего не видит, будто удивлена этим, что странно, ведь 25 лет назад, когда она снимала квартиру, она уже была практически полностью слепой. Но что самое интересное – в той квартире не обнаружили девушки, которая являлась новой квартиранткой. Как вы догадались, все её вещи остались в квартире, даже документы. Где она – до сих пор никто не знает.

Закончил я свой рассказ и только тогда обратил внимание на выражения лиц одноклассников: все сидели молча с вытянутыми лицами и круглыми глазами, что меня очень позабавило. Но больше всех меня поразил Валик, что сидел прям напротив меня. Мне даже показалось, что у него слёзы навернулись, настолько он был напуган. Я ещё как-то пошутил, все заулыбались, обстановка разрядилась чутка, а Валик всё равно сидит сам не свой, весь дрожит. Ну, я у него и спросил, чего это он так близко к сердцу воспринял. И вот после его рассказа я чуть умом не тронулся, ком застрял в горле, а слёзы сами потекли от ужаса, как бы я не хотел это скрыть.

Валик – главврач в психбольнице, что в 40 км от нашего города находится. И года 2 назад, говорит, привезли к ним бабку, которую считали много лет без вести пропавшей. Нашли её в доме, где она раньше снимала квартиру, голой в ванне в истерике. На все вопросы, где она столько лет была, она сказки начинает рассказывать про зеркала что-то и ведьм. Родственников её не нашли, вот её в психушке и содержат. Совпадение?

Тут я под градусом вообразил из себя Шерлока и начал упрашивать Валика, чтобы тот пустил меня к ней поговорить. Валик был только за. Было видно, что он не меньше меня хочет пролить свет на эту ситуацию. Было решено, что утром мы едем к нему на работу.

По приезду меня сразу предупредили: Валерия Сергеевна на своё имя не отзывается и вообще, когда слышит его, может неадекватно реагировать, поэтому лучше называть её Юлей, как она сама просит. Валентин сказал идти мне в игровую (как мне потом объяснили, так они почему-то называли комнату, где обычно врач проводит беседу с пациентами, типа коллективная терапия). Спустя минут 5 под руки ввели женщину лет 70, может старше. Её посадили у окна в кресло, напротив которого сидел я. Тогда я и смог её детальнее разглядеть: старуха была очень худая, волосы у неё длинные и седые. Черты лица очень мелкие: сухие тонкие губы, нос крючком, впалые щёки, острый подбородок с ямочкой. Старуха сидела с закрытыми глазами.

– Юлия…

– Нет, просто Юля, – тихо сказала старуха, по-прежнему не открывая глаз.

– Меня зовут Павел…Паша.

– Я знаю, Паша, зачем ты пришёл. Я надеюсь, что возможно хоть кто-то мне поверит…

– Юля, расскажите, пожалуйста…

– Паша, давай лучше на ты?

Меня это немного смутило, ведь не привык я с семидесятилетними бабками говорить на ты.

– Хорошо. Юля, можешь рассказать во всех деталях, что произошло в ту ночь? Только, пожалуйста, постарайся вспомнить всё как можно подробнее.

– Конечно, могу. Чем больше людей узнает об ЭТОМ, тем лучше…Вы же журналист?

– Да, – почему-то ответил я. Бабка улыбнулась.

– Тогда слушай.

Я, как настоящий детектив из сериалов, взял с собой диктофон, чтобы записать весь наш разговор, поэтому ниже будет изложен рассказ бабки максимально точно (некоторые предложения я корректировал, чтобы было понятнее, а то она иногда говорила весьма запутанно и сбивчиво).

– Приехала я из деревни M, что в 10 км от вашего города. Работу у вас нашла на швейной фабрике. Думала, заживу… Стала искать комнату подешевле, и тут наткнулась на объявление, где сдают целую квартиру по той же цене, за которую можно комнату снять. Вот и клюнула я… При въезде ко мне прибежали три бабки, соседки мои новые, и начали мне нести какую-то чушь про ведьму, которая меня напугает до смерти или вообще убьёт. Я хоть и из деревни, но в такое верится ну с очень большим трудом. Вежливо покивала и выпроводила их.

Первым делом я сразу решила принять ванну. Я кинула все свои вещи в прихожей, а сама сразу шмыгнула в ванну. Закрылась на щеколду, хотя понимала, что в квартире я одна. Но привычка после жизни в многодетной семье осталась. Сразу бросилось в глаза то, что свет был очень тусклый. Старая лампочка накаливания освещала оранжевым светом совсем небольшую ванную комнатку. Напротив двери располагалась раковина, а над ней висело огромное (почти до потолка) зеркало в деревянной оправе, покрытое толстым слоем пыли. Ванна была довольно глубокой, что меня приятно удивило: хоть коленки торчать из-под воды не будут. Рост у меня почти метр восемьдесят. Правда, вся ванна была в каких-то чёрных разводах, а на дне вообще лежал песок. Решила я всё это дело смыть напором воды из душа. Но, к моему сожалению, вода текла тонкой струйкой. Только через минут 10 мне удалось привести ванну в нормальное состояние. Я быстро скинула одежду, запрыгнула в ванную и закрыла глаза. Было довольно холодно лежать в ещё ненаполненной ванне, даже волоски на коже стали дыбом. К счастью, вода была горячая. Было приятно ощущать кожей, как растёт уровень воды. Мышцы постепенно расслаблялись, а я невольно расплывалась в улыбке. Вода набиралась очень медленно.

От скуки я начала рассматривать комнату. Плитка грязно-серого цвета была вся в трещинах и местами крошилась, потолок был тоже в плачевном состоянии: побелка на нём пузырилась и почти вся уже осыпалась. Зеркало с моего ракурса казалось ещё более массивным и жутким. Трубы монотонно гудели, и из-за этого порой, как мне казалось, слышался странный звук, похожий на шёпот. Не знаю, был ли это шёпот в действительности, ведь, как известно, мозг постоянно пытается идентифицировать осмысленные звуки среди шума, даже когда их нет. Наконец уровень воды достиг моих плеч, я выключила воду. Изредка с крана слетала капля, громко ударяясь о поверхность воды. Невольно я заметила, что капля падает примерно через каждые 8 секунд. Частенько, принимая ванну, я погружалась под воду, пытаясь задержать по максимуму дыхание. У меня это не плохо получалось: порой мне удавалось пробыть под водой больше трёх минут. Я набрала полные лёгкие воздуха, закрыла глаза и опустилась под воду. С помощью падающей капли я могла оценить время моего пребывания под водой.

Тридцать две секунды…кап!…сорок секунд…кап! сорок восемь…В этот момент мне начало казаться, что я слышу какой-то странный звук, будто кто-то царапает дно ванны. Я тогда ещё подумала, неужели мышь оказалась в ванной комнате? Но мышей я не боюсь и значения этому звуку не придала…Минута пятьдесят две…кап!…две минуты… То, что царапало дно ванны, начало царапать более интенсивно, настолько сильно, что я начала ощущать спиной вибрации, исходящие от дна ванны. Постепенно вибрации перемещались влево и начали подниматься вверх по боковой части ванны. Меня начала охватывать паника. Это точно не мышь. Две двадцать четыре…кап!…две тридцать две…С ужасом я начинала осознавать, что то существо (не знаю, как по другому выразиться) начало царапать бортик ванны всё быстрее и быстрее, интенсивнее и интенсивнее. Ума не приложу, почему я не вынырнула из воды. Наверное, боялась увидеть то, что находилось рядом со мной. Пульс поднялся под сто сорок ударов, и мне стало катастрофически не хватать воздуха. Но почему-то мне казалось, что покуда я под водой, ничто не может причинить мне зла. Я чувствовала, как оно уже достигает бортика. Две пятьдесят шесть…кап!…три ноль четыре…И вдруг…наступила тишина.

Больше не было слышно звука царапающих когтей, даже капли перестали падать. Тогда я решила открыть глаза, оставаясь быть под водой. Но когда я открыла глаза, я увидела…темноту. Свет был выключен. Раньше я этого не заметила, видимо потому, что свет был очень тусклый. Я лежала под водой в кромешной темноте, боясь вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха. Лёгкие, казалось, горели огнём. В ушах был слышен оглушительный стук моего сердца. Я пыталась себя убедить, что это глупый беспричинный страх, но справиться с паникой я не могла. Я выдохнула весь воздух, что был в лёгких, из-за этого моё тело опустилось на самое дно ванны. Но я поняла, что вот-вот потеряю сознание от нехватки воздуха, поэтому я решилась вынырнуть…Опираясь руками о дно ванны, я начала медленно приподниматься. И вот я вынырнула…но успев сделать только желанный глубокий вдох, скрипучий голос прямо перед моим лицом громко прошептал «Три двадцать восемь»… В это же мгновение чья-то рука схватила меня за горло и погрузила назад под воду. Моё сердце в тот момент было готово выпрыгнуть из груди. Никогда в жизни я не ощущала такого ужаса и чувства беспомощности. Я начала кричать, но только тратила за зря запас кислорода. Тогда я упёрлась ногами в стенку ванны и попыталась приподняться, но рука была словно каменной и держала меня на одном уровне. Как только я не пыталась ослабить хватку руки, всё было тщетно. Вдруг я услышала, как зазвонил мой телефон, который я оставила лежать на полу в груде моей одежды. Дисплей телефона осветил комнату, и я смогла увидеть её… За горло меня держала худощавая старуха лет 70-ти с чёрными тонкими губами и белыми глазами, которые таращились прямо сквозь меня. Видимо, она была слепой. Волосы у неё были длинные, полностью седые, но очень густые. Я молилась, что звук отвлечёт её, и мне удастся освободиться, но она, будто прочитав мои мысли, улыбнулась гнилыми редкими зубами. Телефон перестал звонить, и комната снова погрузилась в темноту. Тогда я начала неистово царапать её, что есть силы, как мне казалось, до мяса, но её рука даже не дрогнула. И вдруг это существо начало смеяться надо мной, причём моим голосом!… Я потеряла надежду и чувствовала, как силы покидают меня. Вдруг я задела ногой цепочку от затычки для ванны. Это была моя единственная надежда. Я попыталась ухватиться пальцами ноги за цепочку и рвануть её вверх, но это было нереально сложно, особенно при тех обстоятельствах, в которых я находилась. С огромным трудом мне всё же удалось это сделать. Победа – казалось мне. Но вода убывала слишком медленно. Лёгкие снова горели огнём, мышцы ужасно ныли от напряжения, и в какой-то момент я перестала бороться, решила принять судьбу, закрыла глаза и полностью расслабилась.

Очнулась я в пустой ванне…наверное, я потеряла сознание в воде. Вылезти из ванны не смогла, мышцы меня как будто не слушались. Я в ужасе начала кричать, зовя на помощь, но никто не приходил. Голос у меня был охрипший и слабый, казалось, что кричу не я. Но я продолжала кричать, пока не прибежали какие-то люди. Когда в больнице я пришла в себя, то заметила, что моя кожа какая-то дряхлая и сморщенная, будто у старухи. Я сначала подумала, что это из-за того, что я долго пробыла в воде. В палате было темно, хоть глаз выколи, мне стало жутко, и я позвала медсестру. Но когда она прибежала, то удивлённо ответила, что сейчас ясный день, но я и не должна ничего видеть, так как я слепа! Ты понимаешь? Как бы это странно не звучало, но я с ужасом начала осознавать, что тело не моё! Я начала ощупывать своё лицо, волосы, тело и поняла, что это не я!

Тут старуха резко схватила меня за локоть и притянула к себе. Её лицо было аккурат напротив моего, и я смотрел в её открытые белые глаза. Она вся дрожала и из глаз её градом лились слёзы. Это длилось несколько секунд, но для меня это длилось вечно. И тут она притянула меня ещё ближе и осипшим скрипучим голосом начала кричать: «Меня зовут Иванова (фамилия изменена) Юлия Александровна 1992 года рождения! Я из деревни M, мою мать зовут Иванова Оксана Вячеславовна, отец Александр Витальевич! Пожалуйста, проверь, если не веришь мне! Я в этом теле по ошибке! Оно не моё! Освободи меня, прошу!»

Такого ужаса я не испытывал ещё никогда. Я покосился на Валика, но тот стоял как вкопанный с выпученными глазами и явно не собирался ничего предпринимать. Человек тоже был в шоке. Я пытался освободиться, но держала она меня крепко и отпускать не собиралась, а всё продолжала кричать, чтобы я помог ей. В тот момент я обратил внимание на руку, которой она держала меня: она была вся в белых полосках – царапинах, как я сразу же догадался. У меня аж дыхание спёрло. На шум прибежали санитары и вызволили меня. Из той психушки я вылетел как ошпаренный, не помня себя. Опомнился я уже в машине Валика, который весь бледный молча гнал по шоссе назад в город, хоть его рабочий день только начался.

Весь день я рылся в интернете, чтобы найти хоть что-нибудь про подобные случаи в реальной жизни, но ничего не нашёл, а ночью заснуть так и не смог. Я твёрдо решил, что утром поеду в ту самую деревню M и проверю, есть ли там её родственники. Ещё ночью я собрал рюкзак, достал велосипед с балкона и стал дожидаться рассвета. Как только начало светать, я выехал в дорогу. Весь путь я пытался подобрать слова, которые я скажу её родителям, если они там вообще есть. Добравшись до деревни, я спросил про Ивановых Оксану и Александра у дедка, первого встречного жителя, понадеявшись на то, что деревушка небольшая и все знают друг друга. И он их знал. Тогда я спросил его про дочь их Юлю. На что он ответил, что поехала Юлька в город пару лет назад да пропала. Когда я услышал это, меня от волнения и ужаса чуть не стошнило. Дедок мне объяснил, в каком доме живут Ивановы, но я, не проронив ни слова, сел на велик и погнал назад домой. Дедок мне что-то ещё кричал вслед, но я его уже не слышал, я был в ужасе. Неужели это правда? Дома, придя в себя, я начал рассматривать различные версии: может бабка знала, что есть такая Юля, которая пропала пару лет назад, и просто представилась ею? Но зачем? И где эта бабка пропадала столько лет? И что за бред с переселением в тело предыдущего квартиранта? И как это вообще возможно? Сколько бессонных ночей я провёл в попытках найти хоть какое-нибудь логическое объяснение!

В начале лета я поехал погостить в деревню к родне и рассказал эту историю своей тётке, а она рассказала местной ведуньей. Так та уверена, что эта Яра заключила брак с какой-то потусторонней силой, но существовать она может по ту сторону только в материальном теле, которое там очень быстро «изнашивается», вот она и меняет тела. А чтобы прекратить эту цепочку, необходимо разбить зеркало в той ванне, видимо, через него она и проникала в наш мир для переселения в новое тело.

На следующий же день с этой целью я и вернулся в город. Так как дверь была выломана, а хозяин замок ещё не поменял, в злополучную квартиру я проник без проблем…

Вчера звонил Валик. Сказал, что Юля скончалась. Она хотела, чтобы эту историю узнало, как можно больше людей. В местную газету или на телевидение с этой историей я идти попросту постеснялся, осмеют. Вот написал сюда…

Август 26 2017

Соседка

– Сань, не удивляйся, но ты должен меня выслушать, я знаю ты любишь всякие истории мистические, теперь мою послушай, только не смейся.

А надо сказать, что друг мой всегда надо мной подшучивал, что, мол, читаю и верю во всякую хрень, ну я на него не обижался.

Я его пригласил на кухню, и тут он достаёт бутылку коньяка (к слову, он непьющий, только по праздникам, да и то чисто символически), а тут с утра и коньяк…

Ну и поведал он мне такую историю под мерный стук стопочек с коньячком да под хруст фисташек… Далее с его слов.

– Сань, ты же знаешь, год назад купил квартиру в хрущёвке, на 4 этаже, у бабульки одной, она к детям жить переехала. Нормальная такая квартира. Буквально на следующий день после переезда вечером – стук в дверь (хотя звонок есть). Ну, я подумал, что соседи. Пошёл открывать, смотрю – на пороге бабка стоит, не приведи Господь, как выглядит: лицо серое, опухшее, глаз не видно, и запах от неё ещё хлеще. Говорит:

– Валю позови!

(Валей звали бывшую хозяйку квартиры). Ну, я ей отвечаю, что, мол, не живёт она тут больше и т.д. и т.п. А она смотрит на меня и не уходит… Ну, я вежливо попрощался и дверь закрыл. Решил в глазок посмотреть, а она стоит возле двери и смотрит, такое ощущение, что на меня. Потом развернулась и еле-еле поковыляла вверх по лесенке. Минуты три один пролёт шла, я ещё подумал тогда, что с ногами у неё проблема.

(Хотел было помочь, но уж больно воняло от неё).

На следующий день ситуация повторяется, но после объяснения, что Валя съехала, бабка меня спрашивает:

– А хлеба нет у тебя?

Ну, я человек сердобольный, отрезал полбатона, дал, она и уковыляла по-тихому. И так началось каждый день, пока она не попросила денег взаймы дать.

Тут я уже на следующий день решил у бабушек, которые вечно у подъезда сидят, пораспрашивать про эту соседку. Рассказали они, что, мол, непутёвая она, всю пенсию на бухло просаживает, а потом по соседям ходит побираться, что ей давно никто не открывает и не даёт ничего (что, в принципе, так и оказалось, тысячи своей, которую ей дал, не увидел больше). А ещё узнал, что у неё внучка в соседнем доме живёт, только бабкой своей вообще не интересуется, а если кто-то ей про неё напоминает, то сразу огрызаться начинает.

Ну, в общем, так и ходила эта бабка каждый день, я уже ей открывать перестал, просто в глазок смотрел, она постучится пару минут, постоит, развернётся и уходит, еле-еле ковыляя, за перила держась обеими руками.

Потом перестала появляться, а позже я узнал, что её в дом престарелых определили.

Ну и ладно, забылось. Около года уже прошло…

Две ночи назад сплю. Будит меня настойчивый стук в дверь. Подхожу к двери, смотрю в глазок. Ёпть… опять она, соседка (выписали, блин, из дома престарелых или сама смоталась), как всегда, в своём привычном одеянии. Я, естественно, открывать не стал, так как в труселях был, неудобно. Ну я и смотрю в глазок. А она стоит и опять такое ощущение, что на меня смотрит… Аж жутковато как-то стало. Какое-то время постояла и наверх к себе пошла… только не как обычно, а задним ходом, при этом на мою дверь пялясь!!! Да ещё быстро так!!! Я конечно опешил, но особого значения не придал, подумал, может, подлечили, вот у бабки и появился особый способ передвижения.

На следующую ночь всё повторяется, я уже в лёгком ступоре, если не сказать более, особенно поражала эта её способность задом по лестнице взбегать.

С утра вчера выхожу из дому, а на улице участковый, внучка соседкина и ещё какие-то представители власти. У вездесущих бабулек скамеечных узнал, что соседка моя, ночью приходящая, уже как 2 дня назад скончалась в доме престарелых. Я вообще, тихо поразмыслив (а кто ж тогда ко мне стучался), в шок впадаю, но, никому ничего не говоря, тихо ретируюсь.

Этой ночью сплю. СТУК! Да ещё сильный такой! Подрываюсь, подхожу к двери, с опаской смотрю в глазок… ОНА!!! СОСЕДКА!!! Не тем её помяни!!! И прямо на меня смотрит!!! И вроде сама просто стоит, а дверь трясётся. И мне до того страшно стало, что в глазах помутнело. Я аж присел от страха и в такой позе в комнату переместился, лёг в кровать и ещё долго слушал, как дверь потряхивает, и в неё стучат.

То ли отрубился, то ли под утро само это прекратилось, но как только рассвело, я оделся, взял пузырь коньяка и стал у глазка двери ждать, чтоб кто-нибудь из соседей вышел. Дождался, и я из своей квартиры одновременно с ними вышел, чтобы не одному в подъезде оказаться, и сразу к тебе.

В общем, не знаю, что это было, но я посоветовал другу узнать имя своей соседки (он даже не знал, как её зовут) и свечку в церкви пойти за её упокой поставить.

Август 26 2017

Похороны

Случилось это в одной из деревень Рославльского района Смоленской области в 1980-х годах. Главная свидетельница происшествия, Зоя Петровна Власьева, рассказала о нем только через двадцать лет.

Километрах в четырех от ее деревни жила со своим мужем-лесником родственница, Антонида Михайловна. Когда лесник умер, Антонида перебираться из своего уединенного дома в деревню отказалась, хоть и была уже в преклонном возрасте. О ней шла молва, будто она умеет ворожить и снимать порчу, и к ней частенько захаживали люди. В последние годы, однако, все реже. Сила, наверно, кончилась в ней. Уже ничего не могла.

Незадолго до смерти она располнела, ходила мало, еле передвигала распухшие ноги. Навещала ее только Зоя Петровна.

Однажды осенью, под вечер, Зоя Петровна зашла к Антониде, как всегда, с продуктами. Та лежала на кровати. В избе было сумеречно, но Зоя Петровна все же разглядела, что старуха вся посинела, даже какими-то малиновыми пятнами пошла. Зоя Петрова начала уговаривать ее лечь в больницу, но та только качала головой. А потом сказала глухим голосом:

— Зоя, померла я.

Женщина подумала, что у старухи из-за болезни уже галлюцинации начались, но та повторяла:

— Померла я. Ничего мне не надо.

Зоя Петровна побежала к докторше.

Вернулись уже вдвоем. Смотрят — та грузно ворочается. А в избе стоит сладковатый неприятный запах. Докторша шепотом сказала Зое Петровне, что пахнет, как от трупа. Подошла к больной, пыталась сосчитать пульс, но не нащупала его. Приподняла на старухе рубашку, стала щупать живот, и вдруг под ее рукой кожа лопнула, и из-под нее поползли черви.

— Не лечить меня надо, а хоронить, — произнесла Антонида. — Гроб готовьте!

Докторша пулей вылетела из избы.

На следующий день Зоя Петровна пришла с сельчанами. Принесли гроб. Антонида лежала на кровати, вся посиневшая, губы черные и не дышала. Видно, что мертвая. И в избе такой сильный запах, что люди носы платками зажимали.

Решено было хоронить не откладывая, пока совсем не сгнила. Когда укладывали тело в гроб, Зоя Петровна заметила — глаза у покойницы приоткрылись, глянули вокруг. Кроме нее, никто этого не видел. А ей страшно стало, но виду не показала.

Когда Антониду уложили в гроб и накрыли саваном, она пошевелилась. Все так и ахнули. Бросились вон из избы. Пересилив страх, Зоя Петровна осталась рядом. Спросила, что с ней. Та открыла глаза, посмотрела на нее и говорит сурово, даже злобно:

— Да померла я, померла, неужто не видишь? Заколачивай крышку, да покрепче, чтоб я не вылезла!

Все-таки похоронили ее тогда. Зоя Петровна уговорила людей вернуться и отнести гроб на кладбище. А что покойница шевельнулась, так это, она сказала, привиделось.

 

Август 25 2017

Немного о жизни в доме с привидениями.

Отныне у нас тут будет раздел со страшными историями 🙂 Чисто ради развлекухи.

И первую, вполне реальную, затравлю лично я. За реальность последующих не ручаюсь…


Это будет история в истории, о том, как мне дважды довелось жить в “плохом” доме. Я живу в такой квартире прямо сейчас и есть у меня интересный рассказ о том, почему я отсюда не уезжаю. 🙂
Этим летом нам с парнем пришлось искать жилье в центре Львова, потому как парень нашел работу с графиком 7-23 (через 2 дня) и ездить в такую рань через полгорода стало невыносимо.

Оценив стоимость квартир в центре, мы изрядно приуныли. Но потом знакомый риелтор мне внезапно предложил квартирку буквально в 4 минутах ходьбы от ратуши. Стоило чудо каких то смешных денег. Нет, правда, в этом районе убитые насмерть студенческие квартиры стартуют с 5000 гривен в месяц, а с ремонтом они же стоят от 8000-15000 в месяц и далее до бесконечности. Исторический центр, хуле.

Наша квартира стоила 3000. Косметический ремонт, все необходимое. Немного запущенная, но в целом отличная квартирка в невообразимо роскошном месте – с видом на вековой парк и практически без соседей. Дому несколько сотен лет и он считается малоквартирным – тишина, трехметровые стены, высокие потолки… Что еще нужно человеку, который работает дома? На том и порешили – мне тишина и покой, парню – 6 минут пешком до работы.
Потом я узнала, что дом некогда построили для себя местные евреи, нижние этажи сдавались жильцам, а на верхних жили сами хозяева. В 30е годы (могу ошибаться) тут произошел погром и хозяев дома перебили, на их место вселились какие-то поляки. Которых в свою очередь выкосили в середине 40х уже советские ребята, заселив в дом с еще “теплыми” вещами переселенцев из России. История моя не о том, но это важный момент.

На второй же день после переезда соседская бабушка (как раз последняя из тех переселенцев) заботливо рассказала мне, что за последний год из этой квартиры свалили то ли 7 то ли 8 жильцов, причем некоторые не задержались и на неделю. Две девы даже ломились ночевать к соседям посреди ночи. А утром уже удирали, наплевав на крупный залог. Вот и причина такой цены на квартиру – ее отчаянно пытались сдать больше года.
Бабушка причитала, что квартира нехорошая и горящими от любопытства глазами пожирала кухню за мой спиной,

бабуле явно было отчаянно интересно, от чего же все бегут.
Какое милое начало, да?…
Масла в огонь подливало то, что хозяйка в каждый приход беспричинно нервничала и часто смотрела куда-то в угол или потолок, словно пыталась тут кого то выследить. Еще лучше. Мне было жутко любопытно, что же здесь такое.

В чем тут дело я поняла в первую же неделю жизни тут. Началось всё с того, что я шла через комнату и заметила на террасе мужчину, который стоял в углу, опершись на перила и курил сигарету (на фото это место). Обычный такой дядечка, лет 37-40, усатый, одет в военную форму и плащ, но все какое-то несовременное, скорее годов 20х. Я тормознула у окна, вернулась – никакого дядечки там не было.

“Привидение вышло покурить, ну и что?” – подумала я и пошла по своим делам.

За два месяца я наблюдала там каких-то людей больше 30 раз. Чаще всего это был усатый военный, раза 4 – худая черноволосая женщина, одетая в подвенечное платье. Остальные разы детали рассмотреть не удалось – какие то темные сгорбленные фигуры, высокие и низки. Иногда просто тени. И каждый раз в углу балкона.

Таких жильцов в доме просто нет, да и пропадали они при малейшем осознанном взгляде в окно.

При этом в утренние часы (с 4 до 11, в разное время), в квартире часто слышны “обычные” бытовые шумы. Я неоднократно просыпалась от того, что в кухне кто-то пьет чай. Звук ложечки, мешающей сахар, глоток, причмокивание… Потом шаги и тишина. Иногда слышно, как кто-то резко встает с дивана или подвигает стул. Или открывает окно. Обычные такие бытовые звуки, необычными их делает только то, что в квартире живут двое людей и все они сейчас точно не в кухне… Меня это не пугает, скорее мне грустно, что тут столько всего случилось и дом так болезненно цепляется за эти образы.
Но девушки, пересмотревшие ужастики, видимо съехали отсюда ввиду того, что количества отложенных кирпичей уже хватало на строительство своего особняка 🙂
Жести добавляет ещё то, что при всех этих явлениях начинает истерично выть соседская собака.

Неоднократно уже я слышала вопрос, почему мы отсюда не уедем к чертовой матери, мало ли что будет дальше…
А вот об этом вторая часть истории, и тут будет самая крипота.

Дело в том, что я сама выросла в “проклятом” доме и жила там аж до 12 лет. И проблемы там были отнюдь не в деликатном поскрипывании полов и безобидных тенях за окном, там творился пиздец в духе Сайлент хилла. И памятуя детство, мне эти скрипы кажутся детскими играми на лужайке. Еще и за такую выгодную плату. 🙂

Об этом доме и будет основная история.
Мой дед купил дом с дурной славой в самом конце 80х годов. Красивый новенький дом под Киевом, с огромным садом, полями, летней кухней, баней, еще и в 40 минутах езды от столицы. Свое детство я в основном провела там, на воспитании у деда. Детство мое было практически идеальным, если бы не этот треклятый дом…

Наш дом многие обходили стороной, потому как за десятилетие до описанных событий, там обитала большая семья, где старшей была сельская ведьма по имени Евдокия. Дама была крайне сурового нрава и известная своей мстительностью – про нее до сих пор рассказывают ужасы, хоть и столько лет прошло. Как она изводила людей и домашний скот, являлась в кошмарах и прочая деревенская крипота.
Одна ее фишка, кажется, до сих пор работает – кто бы ни сунулся в дом, обязательно падал у калитки. На ровном месте растягивался на земле, даже если старательно шел и смотрел под ноги.

Ведьма умерла, не передав свой дар никому, а ее наследники после смерти матери подозрительно быстро свалили из дома и продали его очень дешево. Ходили слухи, что после ее смерти они там стали люто болеть и умирать один за другим.
В общем, дом достался нам.

Что же там было такого?

В этом доме всегда было темно. Темнота там не перебивалась ни электрическим, ни каким-либо другим светом – даже очень яркие лампочки светили словно через промасленную бумагу. Освещение в стиле винтажных фильтров для фото 🙂 Это очень странно, я такого больше нигде и никогда не видела, когда ты включаешь свет, а по углам он как бы не расходится почти. А еще там всегда было холодно, даже в жару в доме было зябко.

А еще в доме всем очень трудно и плохо спалось.

Причин было две. Во первых, по ночам постоянно мучало ощущение, что за дверями комнаты кто то стоит. Стоит, мнется, шуршит одеждой, иногда чуть заглядывает в комнату или просовывает руку за двери, и снова скрывается за дверным косяком. И так всю ночь. Опсихеть можно было от страха, при том что ОНО так ни разу ни к кому и не зашло.

Да, сейчас все умные и много раз видели такое в кино, вот только это был примерно 94-96й год, мне было, соответственно, 4-6 лет и я ни разу в жизни не смотрела даже триллеры. И отправлялась спать часов в 10 вечера. Книжек страшных мне тоже не читали. Происходящее в доме меня беспокоило, но другой жизни я не знала и воспринимала эти аномалии как неизбежное зло.

Один раз к моей бабушке приезжал племянник-дальнобойщик, ехал мимо со своей группкой и решил заночевать. Здоровые, жизнерадостные молодые атеисты, откушав с дедом водки, посмеялись над предупреждением о чудесах в доме… И легли спать.
К утру все здоровые, жизнерадостные молодые атеисты обнаружились по кабинам своих фур в мрачном настроении. На вопрос, почему перебрались ночевать в транспорт, торопливо что то буркали и свалили еще до обеда.

Вторая причина – там всем снились какие-то невообразимо жуткие и мерзкие кошмары. Кошмары в состоянии сонного паралича, когда вроде и не спишь, а в голове крутится “кино” в жанре j-хоррор. Годы спустя моя мать призналась, что ей было настолько страшно в том доме, что она там оставалась только в самом крайнем случае. И ее там что-то душило по ночам…

Кошмары же там были роскошные, хватит не на один годный сценарий.

Опишу парочку, чтоб не быть голословной. Напомню, мне это всё снилось в 5-7 лет примерно.

Я сижу на стуле, передо мной – небольшой коридор, который заканчивается дверями и я знаю что там морг. Знаете двери где 70% – ребристое непрозрачное стекло? Снизу кусок фанеры, а сверху только рама. И стекло не прозрачное, а рифленое. То есть конкретно ничего не видно, но силует легко просматривается. Вот такая дверь. И под дверью еще зазор см 15 от пола. В реальности ее не было.
Я сижу и вдруг слышу противный скрипящий звук – как ржавые колесики едут. И смотрю на дверь.
И вижу как в зазоре медленно появляются колесики каталки-труповозки. На ней кто-то лежит. Каталка с истошным скрипом и невыносимо медленно подкатывает к двери и я вижу за стеклом как с нее кто то тяжело встает и садится. Меня начинает душить страх. Звук скрипа колесиков усиливается, он уже давит на мозги. Мертвец с трудом садится, потом медленно встает и я вижу в зазор окровавленные синие ноги. Встает и медленно подходит к двери и начинает тянуть к стеклу руку. Скрип делается невыносимо громким, к нему подмешивается звук пенопласта по стеклу. Я вижу только контур тела через стекло, но подошедший внезапно резко приложил к стеклу лицо, как бы распластав лицо и я увидела, что у него нет глаз. На минуточку, мне было 7 лет и мне стало так страшно что я чуть не задохнулась. Наверное я бы и сейчас отложила кирпичный заводик средних размеров.

Второй сон был примерно в том же возрасте.

Я во дворе дома, солнечный день. Иду к летней кухне и слышу странные звуки. Захожу в сарай, а там как-то неестественно темно и холодно. И весь сарай заставлен детскими ванночками, полными костей. Свежие кости, с остатками мяса, плавают в кровавой воде. Ванночек много, штук 15. Костей, соответственно, с нескольких десятков людей.
Посреди сарая сидит лысый мужчина, жуткий, худой, с черными глазами. И скоблит ножом эти кости. Замечает меня (я от страха уже в параличе полном), показывает на меня пальцем, открывает рот и начинает издавать всё тот же звук скрипящих колес и пенопласта.

Лысого чувака, кстати, я чаще всего видела в снах, он прятался или в бане, или на чердаке, и вечно бросался меня душить, на чем я и просыпалась.

Последний сон я помню так же четко, будто смотрела его вчера. Это было в начале нулевых.

Я иду по двору, вокруг все какое-то тусклое, в тумане, никого живого не видно. То ли ранние сумерки, то ли раннее утро. И вижу двух мертвых собак, прямо разорванных в куски и частично сгнивших. Они, однако, сидят у дверей сарая и грозно рычат на меня.
Да да, до Обители Зла оставалось года 2, а образы, увиденные тогда, прямо таки врезались в память и потом при просмотре фильма я совершенно обалдела, увидев собак-зомби на экране 🙂
Я в панике отступаю в сад, забегаю за угол, а там на дороге стоит женщина. Лет 50. Одета в украинский народный костюм (юбка, плахта, вышитая рубашка и кожаная жилетка), но всё почему-то черное, даже вышивка и платок. Смотрит на меня, потом поднимает руку и показывает в меня пальцем молча.

Я просыпаюсь.

Через несколько месяцев в летней кухне случился пожар, сгорело всё здание. Через месяц после этого умер мой дед и дом мы продали, чтобы никогда туда больше не вернуться. Снов таких я тоже потом не видела.
С того последнего сна за мной тянется что-то очень интересное, но это совсем другая история.

И вот, спустя 15 лет, кто-то меня спрашивает, почему я не съезжаю с “плохой” квартиры, где явно что-то обитает помимо нас… Я затрудняюсь ответить. С одной стороны, это ностальгия. С другой стороны – ну курит этот чувак на балконе, ну и что? Видали и похуже. В конце концов, спать он мне не мешает и кости кровавые по ночам не моет… Поэтому я загадочно улыбаюсь и говорю что на другое жилье денег нет 🙂

(с) Maelinhon